Суламифь и царица Савская. Любовь царя Соломона - Валерия Карих

Ницан, страшно бледный и все еще очень слабый, полусидел на своем ложе. Он уже и не надеялся увидеть белый свет, а между тем солнечные лучи проникали сюда в счастливом достатке: через большое, хоть и решетчатое, но щедрое в этом отношении окно.

Ницан помнил свои последние впечатления о встрече с Эвимелехом, об их разговоре о высоком предназначении человека, о губительной чревоточине на теле израильского государства – чрезмерной лояльности Соломона к иноплеменным религиям. Теперь же пришло понимание, что, возможно, беседа с ним, Ницаном, может иметь для юноши губительные последствия. Если Соломон сочтет Ницана преступником, то Эвимелеха могут объявить соучастником: ведь теперь он знал о пророческом братстве почти все и, по всей видимости, сочувствовал единомышленникам Ницана. При желании – у царя появлялся повод избавиться от Эвимелеха, так сказать, не покривив душой, действуя из соображений государственной необходимости: проповеди Ницана, несомненно, могли оказаться выгодны тем, кто желал расшатать авторитет Соломона, а уж таких наверняка было немало!

– Ну вот, тебе наконец-то полегчало, Ницан! – раздался голос Соломона, стремительно вошедшего в комнату. – Тебе повезло! Немногие выживают после каменной норы, находящейся в самом зловредном месте моего дворца. А ты силен, несмотря на возраст и застарелые раны, которые обнаружил мой лекарь!

– Благодарю тебя, царь, – отвечал Ницан. – Прости, что не могу встать и припасть к твоим ногам, великий государь, – от волнения он закашлялся и был вынужден прервать речь. Тогда снова заговорил Соломон.

– Как? – удивился он. – А я думал, что услышу от тебя полные ненависти тирады и обличительные речи. Или, спасая тебя от тяжелой лихорадки, мой лекарь подлечил и твой разум? – усмехнулся Соломон.

– Ты смеешься, царь… А между тем я не питаю к тебе злых чувств. Я преклоняюсь перед твоей государственной прозорливостью. Ты славно продолжаешь дело, начатое твоим отцом – Давидом, – дело великое, связанное с желанием продлить расцвет и благоденствие израильтянского народа, – Ницан стал задыхаться, а потому снова был вынужден замолчать. На этот раз молчал и Соломон, желая выслушать до конца: что скажет ему старик?

Но Ницан тоже не спешил говорить. Он воспользовался тем, что слабость и недуг мешали ему вести равноправный диалог, и не захотел попасть в хитрую ловушку Соломона: поощренный благодушным настроем царя, самолично пришедшего навестить преступника, Ницан должен бы был разговориться, попытаться найти себе оправдание и по возможности привлечь государя на свою сторону. Но Ницан был человеком умным. Он понимал, что претендовать на то, что царь при своем упрямстве и вполне понятном высокомерии (ибо как владыка имел право опираться не только на свои чувства и симпатии, но и на вещи, объективно значимые и объективно важные) вот так вдруг встанет на сторону людей, сочувствующих идеалам пророческого братства, – нельзя. Но и раскрывать тайны, касающиеся того, где прячет братство свои реликвии – записанные на тонких листах папируса мысли, почитаемые как истина веры, а также сведения о том, где находятся убежища единомышленников, – Ницан не торопился.

Итак, некоторое время длился молчаливый поединок. Разговор оборвался, едва начавшись. Соломон уже начинал терять терпение и думать, что, вероятно, надо избрать иную практику в общении с этим хитроумным стариком. Уж слишком много он себе позволяет. Соломона не проведешь: он видит игру этого человека насквозь, видит, что тот вынуждает его, царя, начать сближение. Постепенно гнев стал овладевать Соломоном. Он и так уже оказал невольное почтение этому недостойному, придя сюда. Надо было, чтобы, как больного пса, в кандалах, на привязи приволокли этого лжепророка на допрос…