Эвви Дрейк все начинает сначала - Линда Холмс

– Ну, многие говорили о том, какой он был замечательный. Так что прозвучало много приятных слов для его мамы и папы. У него было много друзей. И, да, так оно и было. Одна дама своровала стихотворение с телешоу, так что я думаю, что ее могли бы дисквалифицировать, будь это Олимпиада. Пришел один пациент, которому Тим здорово помог, и у него было много что сказать.

Эвви потерла затылок.

– Как все это для тебя? – поинтересовался Дин.

Она наморщила лоб:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты говоришь, это было волнительно и приятно для его папы и мамы, а то – для его друзей. А что было приятно для тебя?

Эвви облизнула губы:

– Хм… – Она не могла в это поверить. Теперь и она готова была заплакать. Сейчас, на кухне, заваривая чай, она разговаривала с кем-то, кто пока еще даже толком не был в статусе знакомого, и едва не расплакалась. Когда сажали то мемориальное дерево, она буквально молилась о том, чтобы у нее появилась хоть одна слеза. Все остальные шмыгали носами, а у нее не было даже кома в горле. А тут вот тебе на… Эвви сделала пару глубоких вдохов, стараясь выглядеть так, будто думает, что сказать. Наконец успокоилась.

– Я просто чувствовала себя плохо, – пояснила она, – наверное потому, что они все так сильно любили его, а я нет. Вернее, изначально я любила его сильно, но ко времени его смерти уже нет. Он не был добр ко мне. Нет, он не бил меня, но иногда бывал довольно противным. А потом он умер, и теперь, находясь рядом с людьми, которые по-настоящему скучают по нему, я не знаю, что мне делать. Иногда даже не могу заснуть, потому что меня гложет чувство вины, что я не скучаю по нему так же сильно. Я знаю, что это звучит безумно. Но именно поэтому… – Ее голос затих, и она помахала рукой перед своим лицом. – Между прочим, всего этого никто не знает. Даже Энди. Так что если ты не возражаешь, не будем об этом.

Только что наружу вывалился такой пласт… Нет, не все, что было на душе Эвви, но больше, чем она ожидала. Это было не просто изнеможение, а то, что, наверное, порождало в старину легенды о призраках.

Дин встретился с ней взглядом и кивнул в ответ.

– С тех пор как мне исполнилось десять лет, я всерьез занимался только одним делом, но больше заниматься этим не могу. И никто не может сказать мне, почему, – произнес он, проводя рукой по волосам. – Так что я тоже не знаю, что делать. Конечно, моя ситуация иная. Не такая, как у тебя.

– Честно говоря, я не уверена, что это так. Я многого не знаю, – вздохнула она. Чайник зашумел, потом засвистел. Эвви встала, и когда она проходила мимо Дина к шкафу, он поймал ее за руку, кратко сжал ее, а затем отпустил.

Она заправила волосы за ухо и сняла чайник с плиты, прислушиваясь к затихающему свистку. Наступила оглушительная тишина.

– Я уже рассказывала тебе о том, как мы с Энди выиграли сто долларов в лотерею? – спросила она. – Мы потратили все до последнего пенни на Чашки Риза с арахисовым маслом^[53].

Она налила чай и рассказала эту историю, потом они поговорили о погоде и ремонте, в котором нуждался грузовик Дина.

Когда кружки опустели и Дин исчез в квартире, Эвви прибралась на кухне и поднялась к себе в спальню. Она взяла с комода свой ноутбук, села на кровать и занялась тем, чего раньше еще не делала. Она «погуглила» Дина. Читать было что, она все читала и узнала для себя нечто новое. То, что случилось с Дином, называется в просторечии «мандражом»^[54], страхом спортсмена после пережитой неудачи.

17 июня 2000 года в ходе игры второй бейсмен^[55] ньюйоркских янки Чак Клоблауч попытался сделать бросок в сторону первой базы, но вместо этого бросил мяч в сторону трибун и попал в лицо матери спортивного обозревателя Кита Олбермана. Если из этой истории убрать все про загадочный «синдром Стива Сакса», то останется ровным счетом глупое утверждение, что он «потерял бросок», которым виртуозно владел в течение многих лет.

Излишне нервозные игроки в гольф; теннисисты, которые внезапно понимают, что не могут сделать подачу; гранды, которые не могут послать точно в цель дротик дартс или аккуратно добить мяч в крикете; баскетболисты, которые у кольца поднимаются на цыпочки и замирают, оказываясь не в состоянии завершить свободный бросок. Все это «дело рук» загадочного синдрома Стива Сакса, или «йипса».

Само же словечко «йипс» за пределами бейсбола трактуется как «состояние чрезмерной нервозности, заставляющей гольфера промахиваться по простым лункам». Чаще всего словечко приписывают гольфисту Томми Армору, который столкнулся с этим явлением в 1920-х годах.

В бейсболе это явление долгое время называли болезнью или синдромом Стива Бласса в честь питчера Pittsburgh Pirates. Этот питчер внезапно потерял способность метко подавать сразу после сезона 1972 года. Позже он написал книгу под названием «Пират на всю жизнь» (A Pirate for Life). «Доходило до того, что я не хотел идти в продуктовый магазин и даже просто выходить из дома, так я был унижен», – делился он. Было время, когда это расстройство называли синдромом Стива Сакса в честь «Новичка» 1982 года Национальной лиги^[56], такого же второго бейсмена, как и Чак Кноблауч, который также «потерял» бросок в сторону первой базы. Словом, в бейсболе, кто бы ни оказывался очередным обладателем этого загадочного «йипса», тут же делился своим именем с этим синдромом. Макки Сассер, кетчер из New York Mets потерял способность бросать мяч обратно питчеру, так что на некоторое время болезнь обрела название «сассерит». И теперь они, наверное, назовут ее в честь Дина Тенни.

В выпуске Нью-Йоркера от 26 мая 2014 году Дэвид Оуэн^[57] собрал последние исследования в области неврологии. На восьми полосах рассказывалось, что йипс – это сложный микс из психологических и неврологических ингредиентов. Там замешаны и беспокойство и что-то физическое, больше похожее на травму, а некоторые усматривают даже сглаз. Да, трудно смотреть на кого-то с этим синдромом и не размышлять о том, что когда-то он уязвил мстительного демона, который в ответ указал на него длинным костлявым пальцем и произнес: «Ты следующий». И не считать, что в этом заключается наиболее вероятное объяснение.