Всадники ниоткуда. Рай без памяти. Серебряный вариант - Сергей Абрамов

Я искоса взглянул на Шнелля. Лицо его снова окаменело. Губач скривился, словно в приступе зубной боли. Но оба молчали. Только когда Оливье вышел, Шнелль спросил:

– На пушку берешь?

Он употребил свою идиому – я лишь передаю ее смысл по-русски. Слова «пушка» в словаре его не было. В ответ я улыбнулся и предложил:

– Не веришь? Позвони в Продбюро и спроси начальника.

– Мало ли что в пути может случиться?

– Вот именно. Приказ Бойла устраняет случайности. Будем беречь друг друга, как самого себя.

– И все-таки я не верю. Твои штучки. Не мог Бойл издать такого приказа.

– Поверишь, если вернешься без меня. А сейчас и в пути приказываю я. Встать и все подготовить.

Время выезда приближалось. Когда налитый злобой Шнелль и загадочно причмокивающий Губач вышли, столкнувшийся с ними в дверях Оливье спросил меня:

– Ты правду сказал о приказе Бойла?

– Не совсем. Мне хотелось припугнуть их.

– Опасаешься?

– Есть основания.

– Вижу, что есть. Оставь Шнелля вместо меня.

– Нет. Я хочу наконец раскрыть этого парня с двойным дном. Мне надоели его козни исподтишка.

– Их двое, Ано.

– Как-нибудь справлюсь. Постараюсь не создавать выгодной для них ситуации. А там посмотрим.

С этими словами я вышел в ночь к лошадям, уже сопевшим у крыльца. Поехал сзади, хотя и знал, что сейчас, до появления машины, они не рискнут напасть: слишком близко от заставы, да и объяснить мою гибель трудно. Кто напал, кто защищался, почему стрельба? Нет, нападут они, конечно, в лесу, и если я не приму мер, то по дороге в Город.

Машина вышла в точности минута в минуту, когда мы подъехали к пункту. В темноте ее не было видно – только что-то более черное, чем ночь, вдруг выросло перед нами. Свет ручных фонарей вырвал из мрака дверцу кабины и заиграл в ее черном полированном зеркале.

– Погоди, – остановил я Шнелля, уже поставившего ногу на подножку. – Отставить.

Он обернулся, видимо не поняв.

– В кузов, – сказал я. – Двое в кузов. Если по дороге вдруг откроются двери, на шоссе не выходить. Забаррикадируйтесь и ведите огонь по любой движущейся тени. Ничего не увидите – стреляйте в темноту без прицела.

– А ты?

– Я в кабине у прицельной щели. Инструкции те же.

– Чьи? – дерзко спросил Шнелль.

Ни он, ни Губач не двигались.

Или я был плохим начальником, или мои лейтенантские нашивки не убеждали их в необходимости подчиняться. Любой ценой я должен был утвердить свой авторитет.

– По возвращении пойдете на гауптвахту, – сказал я. – За неуместные вопросы. А сейчас выполняйте приказ. Не заставляйте меня заменить вас немедленно.

Оба смутились. Мне подсказало это их молчание. Я угадал их план и сорвал его.

– Один вопрос, лейтенант, – наконец прошамкал Губач: зубов у него не было.

– Говори.

– Обратно поедем тоже в кузове?

– Зачем? – спросил я как можно естественнее: не показывать же им, что я чего-то боюсь. – Обратно охранять нечего.

Мне показалось в темноте, что Шнелль легонько толкнул Губача. «Ничего, на обратном пути отыграемся», – только и мог означать этот толчок. Но, может быть, все это мне только показалось: у страха глаза велики.

Уже не возражая, Шнелль и его подручный полезли в открытые двери фургона. Я сел в кабину.

Так начался рейс.