Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

Когти штальзарга рассекали металл, ткань, плоть и кости с одинаковой легкостью. Дирк видел, как быстрая тень скользнула по одному из французских гренадер, едва заметная, как тень быстро вспорхнувшей птицы, отброшенная на землю. Гренадер еще пытался отшатнуться, не понимая, что попытка эта совершенно тщетна. Тонкий пронзительный скрежет металла – и вот он уже застыл, забыв про бегство, и лицо его, только что выражавшее жуткий, съедающий внутренности страх, озарено каким-то новым светом, бездвижно и почти спокойно. А потом он разваливается на части, как грубо сшитая из всякого хлама кукла, из которой вырвали нитки. Разлетаются в разные стороны руки, одна из которых все еще сжимает бесполезный топор. Бесшумно разваливается торс, открывая топорщащиеся внутри изорванные пелерины легких и ровные сколы костей. Его товарищ, пытавшийся прийти к нему на помощь, отлетает к стене и умирает еще прежде, чем успевает ее коснуться – когти легко вскрывают его живот и грудину, заставляя внутренности высыпаться, следуя за ним размытым алым шлейфом. Следующий умирает легко и быстро, его голова отделена от тела мимолетным движением стальной руки. Хорошая, быстрая смерть.

От полного штурмового взвода осталось едва ли полдесятка перепуганных французов, которые, позабыв про выучку, опыт и дисциплину, в последнем отчаянном порыве попытались проскользнуть мимо «висельников». Даже встреча с ними казалась им милосерднее, чем то, что творил огромный неповоротливый штальзарг. И Дирк не мог их за это осудить. Мало кто способен встретить смерть в таком обличье и не дрогнуть.

Они закончили все быстро. Это уже не было боем, скорее ударом милосердия. Они просто избавили оставшихся французов от излишних мучений, отправив их в чертоги Госпожи. Легкая работа. Последний из отряда попытался выскочить из траншеи, навстречу ухающим артиллерийским разрывам и свисту мин. После того, что он увидел, смерть, принесенная раскаленным осколком стали, должна была выглядеть милосердной и быстрой. Но Дирк не имел права дарить ему подобную участь. Он схватил карабкающегося на крутую стену француза за щиколотку и резким рывком стянул вниз. Где «свинобой» Юльке с хрустом вошел ему в переносицу.

Дирк огляделся. Узкий ход сообщения выглядел отвратительно, так, что даже у много повидавшего фронтовика скрутило бы желудок. Траншея была залита кровью, и тяжелый запах сродни тому, что бывает на скотобойне, липкий, отдающий железом и чем-то скисшим, парил в воздухе, перебивая даже запах сгоревшего пороха и естественную для здешних позиций гнильцу. Кровь собиралась глубокими черными лужами в земляных промоинах, между досок, и ее было так много, что можно было представить, будто заглядываешь в черную реку, на поверхности которой никогда не появится отражения луны или звезд. Остатки человеческих тел были разбросаны в хаотическом беспорядке. Наверно, случайный наблюдатель счел бы, что здесь долго пировали безумные хищники. Или же разорвался большой осколочный снаряд, превративший людей в месиво из мяса и сукна. В некоторых местах остатки тел образовывали настоящие холмы, которые были достаточно высоки, чтобы по ним можно было выбраться на поверхность.

Дирк ощутил тошноту, скользнувшую по его выпотрошенным внутренностям. Это выглядело еще более отвратительно и еще более безумно, чем любое поле боя из тех, где ему приходилось бывать. Даже война, существо с опаливающим дыханием и бритвенно-острыми когтями, мастер увечить и кромсать живое и дышащее, не оставляет после себя подобного. Окровавленные курганы, сложенные из останков человеческих тел, в глубине которых еще шевелилась, трепыхалась и скручивалась жизнь, агонизирующая в уже мертвой плоти, были не ликом войны, а чем-то бóльшим и чем-то куда более отвратительным. Чтобы не смотреть на это, Дирк стал возиться со шлемом, пытаясь сорвать его с головы.

Обычная усталость. Они в бою с самого рассвета, и день, кажется, тянется бесконечно долго. Тут кого угодно замутит.

Нет, понял он. Причина не в этом. Эта картина, писанная кровью на оборванной коже вместо холста, она была отвратительна не так, как бывает всякое поле боя, усыпанное отработанным материалом траншейной резни и тем, что оставляет после себя шрапнель. Она выглядела как… Он нашел ответ и даже удивился тому, как легко это вышло. Она выглядела как будто результат пиршества некой силы, ненавидящей жизнь, алчной, жестокой и безумной. Которая дотянулась до чего-то живого и сокрушила его, сладострастно желая не столько уничтожить, сколько изувечить и изуродовать. Словно в насмешку над самой жизнью Госпожа-Смерть явилась сюда, чтобы искромсать то, что сама она никогда создать не сможет, разорвать в клочья и оставить подобно демонстрации своего могущества…

– …порядке, господин унтер?

Гранатометчик глядел на него с беспокойством, и Дирк с опозданием понял, что все это время стоял на месте, беззвучно шевеля губами.

– Все хорошо, Юльке. Устал… немного.

Юльке кивнул, принимая этот ответ. Хотя не меньше его самого знал, что мертвецы не испытывают усталости. Как и многого другого, свойственного лишь слабым существам, которые дышат воздухом. Дирк стал возиться с помятыми застежками шлема, пытаясь скрыть неловкость момента. Проявлять слабость перед своими подчиненными не годится. Он, Дирк Корф, унтер-офицер «Веселых Висельников», и он будет идти вперед, даже если потребуется переходить вброд реки крови. Потому что он давно утратил все свойственные человеку слабости.

Дирк сорвал шлем и тотчас пожалел об этом – запах крови стал густым до такой степени, словно царил в траншее вместо воздуха. В каком-то смысле так оно и было – несмотря на то что бой кончился несколько минут назад, еще можно было различить едва видимый алый туман – кровяную взвесь, оседавшую мелкой багровой росой на землю и доски. Он машинально ощупал голову, желая убедиться в том, что удар, смявший шлем, не причинил ей серьезных повреждений. Иногда сотрясение оказывается столь сильно, что может лопнуть глаз или вылететь челюсть.

– Отлично выглядите, – сказал ему чей-то голос, низкий и тяжелый. Вряд ли он мог принадлежать человеку, ни одно горло не было бы способно пропустить через себя эти слова, полностью лишенные модуляций, но обладающие собственной, едва ощутимой ритмикой, совершенно не похожей на привычную речь. – И в открытом гробу похоронить не стыдно.

Штальзарг наблюдал за ним, и, хотя у него не было лица, Дирку показалось, что он смотрит на него с любопытством. И, как всегда, он почувствовал себя немного неуютно под взглядом невидимых глаз.

– Спасибо, Штерн. Твои комплименты, как и прежде, неотразимы. Жаль, я не могу ответить тебе тем же.

Штальзарг пошевелился. Его суставы были устроены иначе, чем у человека, шеи не было вовсе, а корпус походил на церковный колокол, только отлитый из черного металла. Но каким-то образом ему удалось изобразить что-то вроде пожатия плечами.

– Я и так знаю, как я выгляжу.

Он был весь перепачкан кровью, и черно-красная расцветка делала его еще более зловещим. Изогнутые когти неподвижно висели вдоль тела, они хорошо поработали и теперь выглядели безжизненными, словно штальзарг просто отключил их усилием мысли. Одним легким движением они могли выпотрошить взрослого быка или пробить танковую обшивку. Кровь на них уже начала засыхать и темнеть, становясь подобием ржавчины на металлическом теле. И Дирк подумал, что фельдфебель Брюннер из интендантского отряда нынче вечером будет долго ворчать, оттирая штальзарга.