Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

– Отряд Тоттлебена? – предположил Дирк. Говорить было неудобно – смявший шлем удар деформировал стальную скорлупу так сильно, что даже открыть рот было сложным делом.

Какой-то пуалю, то ли вконец одуревший от ужаса, то ли охваченный приступом безудержной ярости, подскочил к нему с револьвером в руке и, вытянув руку, попытался выпустить пулю прямиком в глазницу. Дирк инстинктивно выставил перед лицом раскрытую ладонь. Две или три пули клюнули ее, разочарованно звякнув о сталь. Последняя срикошетила прямо в лицо французу, и его легкая полумаска, способная защитить лишь от мелких осколков, хрустнула разбитым стеклом. Пуля вошла в глаз, отчего на лице француза возникло подобие кровоточащей язвы, извергающей из себя мелкие лохмотья плоти и потоки крови. Однако срикошетившая пуля не сохранила достаточной энергии, чтобы пробить глазное дно, француз остался на ногах, оглушенный болевым шоком.

– Не Тоттлебен, – коротко выдохнул Юльке, обрывая жизнь бедолаги метким ударом своего «свинобоя». Голова негромко хлюпнула, когда литой боек вынырнул из нее, оставляя за собой едва видимую розовую капель. – Слишком сильно кричат.

– Штальзарги Кейзерлинга?

– Похоже.

А потом гадать стало бесполезно, потому что они приблизились к тому, что сокрушило штурмовой отряд французов, и увидели все собственными глазами.

Что-то двигалось сквозь боевые порядки гренадер. И хоть это что-то определенно было большим, сперва Дирку не удавалось разглядеть его контуры – мешали смятые глазницы шлема и мельтешащие перед глазами мундиры и кирасы. Что-то большое, неповоротливое, натужно скрипящее. И очень смертоносное. Кроме криков теперь стали слышны и другие звуки. Еще более страшные. Дирк сперва принял их за гул. Легкий гул вроде шума артиллерии, бьющей где-то очень далеко. Это больше похоже на ровное гудение воздуха, чем на грохот канонады. Но чем ближе подходили «висельники» к его источнику, прорубая себе дорогу в обезумевших французских порядках, тем громче становился этот беспокойный странный гул и тем больше звуков вплеталось в него. Дирк стал различать шипение распоротой ткани, треск костей, звон металла и еще множество иных знакомых его уху нот. Каждую из них он слышал неоднократно, но здесь… Кто бы ни писал эту симфонию войны, он делал это непривычным образом, потому что звуки доносились не один за другим, как бывает, когда работает в рукопашной слаженная штурмовая команда, а все разом, будто безумный композитор вслепую бил пальцами по клавишам. И Дирк понял, что именно в этом сплетении звуков казалось ему пугающим, а французов заставило потерять последние крохи хладнокровия. Они были механическими, ровными, монотонными. Звуки многих смертей доносились одновременно, и можно было подумать, что там работает не человек, а какой-нибудь жуткий автоматический станок, принимающий в себя живые тела и производящий из них разрозненные бесформенные останки. Созданный в самом аду аппарат, бездумно и бесчувственно перемалывающий чьи-то жизни. Что-то большое и совершенно нечеловеческое.

Дирк увидел его внезапно. Наполненный французскими солдатами участок траншеи перед ними вдруг словно вскипел, и в этом клокочущем котле каждый человек был каплей, которую жар заставляет двигаться в безумном суматошном порыве. Что-то появилось среди гренадер, что-то, от чего они пытались убежать. Но не преуспели.

Высокий и тощий, как сушеная рыбина, француз, стоявший в десяти метрах от Дирка, вскинул карабин, целясь во что-то, находящееся вне пределов поля зрения «висельников». Кажется, это был один из немногих солдат, сумевших сохранить самообладание в этом безумном побоище. Выстрел сухо треснул, ствол карабина подбросило, и еще мгновенье спустя тот ударился цевьем о пол, потому что его владелец перестал существовать. Дирк видел, как это произошло. Только что пуалю стоял, уперев для надежности приклад в плечо, широко расставив ноги. И вот его уже нет, только в разные стороны летят клочья чего-то, что наверняка не являлось никогда человеческим телом, поскольку они не похожи на любую его часть. И, лишь когда они падают, становится видно, что они собой представляют.

Дирк завороженно уставился на сапог с неровно отрезанным голенищем, едва не задевший другого пуалю. Обычный сапог французского образца, даже не потрепанный толком, высокий и удобный. Среди штурмовых команд умели ценить удобную обувь, и трофейные французские сапоги считались удачной находкой. В раструбе сапога можно было рассмотреть остатки ноги с торчащей наружу расщепленной костью. Какой бы природы ни была сила, превратившая французского солдата в набор мяса и костей вроде тех, что можно увидеть в лавке мясника, ей понадобилось на это меньше половины секунды. На земле перед собой Дирк разглядел несколько фаланг пальцев и обрывок серо-синего сукна, бывший прежде обшлагом рукава. Ему пришлось наступить на них подошвой тяжелого сапога, и неприятный треск заставил его поморщиться.

Штальзарг двигался вперед с особенной грациозностью тяжеловеса, свойственной грузовикам или танкам. Каждое его движение казалось скупым и медленным, но лишь в отрыве от прочих. Это впечатление было обманчиво, и французы уже имели возможность убедиться в этом. Штальзарг шел по траншее не спеша, и от его тяжелых шагов, перемещавших тело исполина, сотрясалось все вокруг. Он передвигался по траншее, не останавливаясь, как движется по предписанному ей пути деталь в недрах сложного механизма. И свою работу он выполнял с тем же холодным равнодушием. Две огромные лапы, каждая из которых заканчивалась несколькими загнутыми когтями вроде лезвий большого плуга, были в постоянной работе. Они поднимались и падали в ровном темпе, который не смог бы выдержать ни один человек. Слышен был только негромкий скрип стали, когда участки черной брони терлись друг о друга. Над покатыми плечами, возвышавшимися двумя резкими скатами, покачивалась голова – немного приплюснутая, лишенная шеи, вытянутая. Сходство с головой насекомого дополняли глазницы, затянутые прочной толстой проволокой. Если «висельники» в своем облачении походили на архаичных рыцарей, штальзарг напоминал собой скорее слона в литой боевой броне. Он шествовал с прежней неспешностью, но это не мешало ему пожинать собственный урожай во славу Госпожи.

Штальзарг не делал попытки уклониться от сыплющихся на него ударов, да это было бы бесполезно. Он один занимал в ширину едва ли не весь проход, да и вряд ли это было возможно с его массой. Он просто не обращал внимания на сопротивление. Толстая броня, способная противостоять даже тяжелой пулеметной пуле, не боялась чеканов и багров. Штальзарг шествовал вперед, разрешая суетящимся у него под ногами людям атаковать его. Его не заботили подобные мелочи. Там, где он проходил, не оставалось ничего живого. Его страшный путь можно было проследить с самого начала – и даже Дирк испытал минутный позыв отвернуться, чтобы не видеть останков своих недавних противников. Впрочем, это даже нельзя было назвать останками.

Просто бесформенные груды мяса, разбросанные в ужасающем беспорядке. Ничего человеческого. Ни стонущих раненых, ни умирающих, ни пленных. Штальзарг работал монотонно и просто, как огромная мясорубка. Встречая сопротивление, он просто перемалывал его. И двигался дальше. Что-то жуткое было в этой манере нести смерть, равнодушно и планомерно.