Господин мертвец. Том 1 - Константин Соловьев

Крамер прикрыл глаза. То ли сам вспоминал схожие случаи из своего прошлого, то ли пытался хоть как-то оградиться от страшного рассказа. В другое время Дирк сам бы замолчал. Но не сейчас.

– Причудливо устроена память. Многих приятелей помню, а вот себя самого не помню. Странно, да. Совершенно не помню, что чувствовал и где в тот момент находился мой разум. Кто-то вместо меня вжимался в землю, ощущая злобный визг осколков над бруствером, кто-то кричал проклятья, слыша тоскливые, как собачий вой, стоны раненых. Кто-то швырял гранаты в наступающие грязно-зеленые цепи и клялся разорвать этих ублюдков зубами, если закончатся патроны.

Но патроны не закончились. Бре оказался важным стратегическим пунктом, сдавать его французам штаб отказался. Мы получили помощь. На шестой день, когда в строю из всего полка осталась неполная рота. Мы выстроились на смотр, и это было самое ужасное, даже хуже визга осколков и хлещущих в лицо камней. Мы увидели, как много пустого места осталось, и испугались. Это было словно увидеть пустое место под госпитальным одеялом там, где раньше были твои руки и ноги. Люди, которых мы знали, стали ничем. Не славой Германии, не вечной памятью, не райскими праведниками. Они просто исчезли без следа, растаяли, пропали.

Когда французов отогнали подальше, мы получили увольнительные. Остатки полка отвели в город. После недели боев от него остались лишь руины и засыпанные камнем улицы. Но мы были рады и тому. На последние деньги мы купили водки и еды – то, что смогли раздобыть. И еще женщин. В разрушенном городе все это дорого стоило. Но нас это не пугало. Мы знали, что уже завтра можем стать пустым местом, пропуском в серой шеренге или пробелом в телеграмме.

Как и в бою, запомнилось немногое. Горчащий в горле табак, запах чужого пота, пьяные слезы на глазах и прочая ерунда. Мы напились как сапожники, до черного беспамятства, наверно, впервые в жизни. Война вытряхнула из нас душу, а тела лишь обожгла и оставила нетронутыми. Мы кричали какую-то ерунду, глядя в ночное небо, и, кажется, даже плакали, вспоминая, через что прошли. Нервное потрясение, так называют это лебенсмейстеры, оно свойственно неподготовленному человеку после затяжного боя.

И такая, знаете, детская тоска вдруг накатила. Да мы и были детьми тогда, даром что нанюхались пороху. А за тоской пришло другое чувство, ощущение того, что ты обманул смерть в этот раз, выскользнул из ее цепких холодных лап. Глупые дураки, тогда нам действительно казалось, что Госпожу можно обмануть…

И я вдруг понял, что хочу жить. Удивительно хочу жить. Вдыхать воздух, чувствовать травинку во рту. Жмуриться на солнце. Пить огромными пьянящими глотками пропитанный траншейной вонью воздух. Смерть, обнявшая меня за ворот, напомнила мне о ценности собственной жизни. И я во что бы то ни стало решил сохранить жизнь, продлить ее на столько мгновений, на сколько это возможно. Но там, где маленький кусочек свинца может перечеркнуть твои планы очень быстро, жизнь никогда не дает гарантий. Был только один надежный способ продлить ее. Даже не жизнь, а ее подобие, иллюзию, суррогат… Отвратительный, циничный, но по-своему разумный способ.

На рассвете, смертельно пьяный, всклокоченный, в одном сапоге, я ввалился в штабной блиндаж и подал прошение о зачислении меня посмертно в Чумной Легион. Это было настолько безумно, что я даже не получил надлежащей выволочки от фельдфебеля. Ну как, похоже это на романтическую историю о солдате, который хотел, чтоб его тело билось за родную землю даже тогда, когда дух оставит его? На деле же я был просто пьян. Опьянен водкой, страхом и любовью к жизни. И, кажется, еще надеждой на то, что этот нелепый контракт позволит мне продлить земное существование, пусть и в виде живого мертвеца. Вот так это было, лейтенант. Без звенящих труб и полковых барабанов. В тот день я сделал первый шаг к моему нынешнему состоянию.

Крамер слушал его молча, не делая попытки перебить. И, словно каждое сказанное Дирком слово было камнем, который лейтенанту приходилось держать на плечах, он ссутулился, как от тяжелой ноши, потеряв свою блестящую выправку. Даже лицо постарело, осунулось.

«Человек с мертвой душой, – подумал Дирк, сожалея о том, что затеял весь этот рассказ. – И он тоже. И все мы. Мертвецы и полумертвецы».

Но Крамер быстро оправился, с силой провел ладонью по лицу, как бы стирая липкую паутину морока, невесело улыбнулся:

– Невеселые сказки вы рассказываете, господин мертвый унтер.

– Жизнь после смерти вас совсем не прельщает?

Кажется, лейтенант даже испугался. Интересный человек. Испугался сильнее, чем тогда, когда готовился вытерпеть пытку французского фойрмейстера. Но выдал себя не лицом, а глазами. На краткий миг их изнутри коснулся иней.

– Будьте в этом уверены, Дирк, – с чувством сказал Крамер. – Я скорее брошусь на взвод лягушатников со старой бритвой, чем напишу прошение. Простите меня, я опять бестактен.

– Чепуха. Нет ничего странного в том, что вы не собираетесь последовать моему примеру. Более того, это говорит о том, что у вас светлая голова. Быть мертвецом – не самая приятная забава. Хотя, не спорю, есть полезные вещи, которым бессильно обучиться тело живого человека. Например, обходиться без воздуха. Кстати, на вашем месте я бы уже начал надеяться на то, что в броневике припасена газовая маска.

Крамер покосился на него с явным непониманием.

– Какая маска? О чем вы?

– Дело в том, что обратно «Мари» повезет не четырех, а пятерых пассажиров. И попробуйте угадать, кто будет пятым.

Крамер не стал угадывать. Он попросту выругался.

Конец первого тома.