Великая степь - Виктор Точинов

Но затем подполковник Гамаюн забыл и про жрущих друг друга ящеров, и про собственные попытки обезопасить ВВ от желающих стать на дармовщинку Богами… Потому что Верблюд запел.

Ничего странного и неожиданного в этом не было — батареи Румянцева и орудия онгонов били метко и заставили динакомпенсаторы шкуры поработать с полной отдачей. Вполне возможно, что четыре выстрела из РПГ Васи Скоробогатова оказались той легендарной соломинкой, что ломает спину верблюду (в данном случае систему охлаждения дина-компенсаторов).

А может и нет, но факт остается фактом: отработанный и загрязненный хладагент (проще говоря — смесь инертных газов) выпускался сейчас в атмосферу с характерными звуками, не очень даже громкими, учитывая размеры шкуры и системы — но за пару километров слышными. Стравливание проходило равномерно, компенсаторы были раскиданы по огромной площади, на разных расстояниях от выходных отверстий.

Звуки различались по высоте, длине и тону — и складывались в песню. Странную песню, печальную и торжествующую одновременно. Она звучала над древним морем, под незнакомыми звездами. Ящеры поднимали головы, не в силах сообразить, что за странные акустические колебания они слышат. И даже переставали пожирать друг друга. Женька не находила себе места.

Щемящая душу песня Верблюда застала ее врасплох, и она прекратила увлеченно наблюдать в инфракрасных лучах ночную подводную жизнь древнего моря, и пошла, почти побежала в рубку. В рубке — никого. Затем — уверенные шаги Гамаюна в коридорчике, ведущем к кабине ручного управления. Она развернулась, выскочила из рубки в главный коридор. Люки заботливо распахивались при ее приближении, словно тщились предугадать желания, которых не было. Она заскочила в каюту, может в свою, а может — в первую попавшуюся, при отсутствии личных вещей не больно-то разберешь. Рухнула плашмя на койку, едва успевшую вырасти навстречу из пола. Плечи и спина подрагивали, но плакала Женька беззвучно…

Всё казалось бессмысленным. И бесполезным. Всё-всё.

Зачем? Зачем все убивали всех — так долго и старательно? Чтобы ей оказаться здесь, в юрских болотах? И рыдать, и кусать подушку, и хотеть, и не мочь? И знать, что Дракон не отступит, что он получит ее, — рано или поздно. Получит всю, без остатка. Все будет просто: кого-то будут убивать у тебя на глазах — мать, отца, сестер — и сделать ничего будет нельзя, и мозг поневоле завопит от тоски и бессилия, призывая на помощь хоть Бога, хоть дьявола, и он всплывет, искуситель с гостеприимно распахнутой пастью: войди, надень шлем и сделай, что хочешь… будь только моей и возьми взамен всё. Только ты и именно ты.

Песня Верблюда набирала силу — и обещала все. Внимавшие некогда этому пению простые пастухи становились воинами и полководцами, а полководцы — великими Каганами… Сейчас песню слушала Женька Кремер.

Все? Все, что хочешь? Что хочешь? Она встала. Она вытерла слезы. Она снова пошла в рубку. Взяла пси-шлем в руки — нежно и бережно, как мать, баюкающая младенца. Прижала ладонь к выстилающим внутреннюю поверхность мягким ворсинкам. Приказы Верблюду она формулировала чётко и последовательно, подозревая, что отменить или скорректировать их уже не сможет.

Песня Верблюда продолжала звучать, разносимая по всем внутренним помещениям.