Великая степь - Виктор Точинов

Мятеж закончился, толком не начавшись. Сообщения, поступавшие отовсюду к дежурившей в Отделе Багире, не оставляли сомнения: выступившие «орлята» везде разгромлены — с минимальными потерями Отдела.

Но тревожное чувство не оставляло Багиру. Она не могла связаться с Гамаюном. Никак. На все звонки дежурный по штабу отвечал однообразно: идет крайне важное совещание, вызвать с него подполковника нет никакой возможности. Вот так. Полное впечатление, что загадочное совещание идет на обратной стороне Луны, в безвоздушном пространстве — и имевшая место в Девятке пальба его участников не интересует по причине полной своей неслышимости.

Багира кусала губы. Багира звонила в штаб каждые пять минут. Багира изобретательно ругалась на трех языках. (Мало кто знал, но свою военную карьеру капитан Багинцева начала после университета, в чине лейтенанта и в должности военного переводчика. К нынешней работе ее привела живость характера, незаурядные спортивные данные, и простая логическая цепочка: от перевода допроса пленных — через личное проведение допроса — к захвату пленных в видах опять же допроса. Работа как работа.)

Не помогло ничего, даже ругань на трех языках — штаб молчал мертво. Кончилось тем, что она отправила туда Ткачика, быстро и грамотно управившегося на коммутаторе. Отправила, намекнув: если что, действовать по обстановке. Ткачик кивнул, ничего не уточняя. Сам не маленький. Пять минут назад мичман позвонил из штаба: все в порядке, по телефону не объяснить, но оснований для тревоги нет.

Багира знала: такие слова, будь они ложью, из морпеха не выжали бы и приставленным к виску пистолетом. Но тревога не ушла. Странное что-то там творилось в штабе. Подозрительное… На центральную площадь Девятки — «пятачок» — выходило фасадом длинное и узкое одноэтажное здание: Когда-то в нем размещались военторговские точки — продовольственные и промтоварные, ныне закрытые. Но крыльцо — протянувшееся вдоль всего фасада — по-прежнему служило чем-то вроде огромной деревенской завалинки. Как и до Прогона, выходили на него вечерами посидеть, пообщаться со знакомыми, обменяться слухами и сплетнями…

Сейчас там никто не сидел и ничем не обменивался.

На крыльце ровным рядом лежали «орлята». Мертвые.

И четверо живых, из службы оперативного реагирования — ноги расставлены, автоматы наперевес, на головах капюшоны с прорезями. Редкие прохожие, потихоньку появлявшиеся после окончания стрельбы, обходили крыльцо по широкой дуге. Старались не смотреть на страшную выставку — и все-таки порой поглядывали.

Старший сержант Шугарев по кличке Щука лежал вторым с краю. Изломанный, искореженный — но живой. Злопамятный лже-черпак отнюдь не спал и отлично слышал, как Щука с лейтенантом Старченко дискутировали, стоит перерезать ему глотку или нет. И по пожарной лестнице раненого Щуку не потащили. Просто сбросили с крыши…

Мухи слетались на кровь, казалось, со всей Девятки. Ползали по лицам мертвецов. По лицу живого Щуки — тоже.

Умер он ночью.