Бог пива - Константин Крапивко

– Что-то я об этом вашем Гомере слышала, – задумчиво сказала Древнейшина. – Он стишками в свое время не баловался?

– Точно! Наш Гомер! – обрадовался Энди.

– Значит, потом в бочку сел. Плохо, значит, бедняга кончил…

– Да какая разница! И потом, не он это в бочке… Ну, понятно теперь – откуда я?

– Приблизительно. Вам имя Густелиуса ничего не говорит?

– Говорит! Еще бы не говорит! Я, можно сказать, его ученик!

– А выглядите гораздо моложе, молодой человек, – уважительно сказал Верховный. – С Густелиусом я в свое время лично беседовал. Как он поживает?

– Вы меня не так поняли. Я учился по его книгам. Помер давно ваш Густелиус!

– Светлая память, – сказал Верховный. – Да, старик любил пописать… А вектор пути я знаю, Густелиус в свое время замучил всех, туда-сюда мотаясь… Желаете отправиться немедленно?

– Гм, – сказал Энди и посмотрел на меня. – Братушка, у тебя тут как? Помощь нужна?

– Все в порядке, – сказал я. – Справимся, дружище, двигай смело. Я же понимаю: кошка, пятно, жена… Разберешься с делами, прилетай в гости, мы всегда тебе рады.

– Обязательно. – Энди повернулся к Верховному: – Если это возможно, отправьте меня прямо сейчас. Меня дома ищут. С ума сходят, наверное, куда я пропал…

– Как угодно. – Верховный вежливо кивнул и шагнул к Энди, поднимая посох. – Счастливого пути. Приятно было познакомиться.

– До свидания, маг Энди! – звонко крикнула Елена. – Вы – прелесть, доблестный победитель Ату! Заходите к нам еще, я буду скучать…

В этот момент Верховный невежливо ткнул Энди в живот посохом, и тот, глядя куда-то мимо меня, исчез.

Преодолевая сопротивление Елены, которая уже не обнималась, а изо всех сил держала меня, я развернулся в сторону Росомахи. Бог войны спал стоя, все так же покачиваясь и опираясь на меч, а сзади него появился Крыс с любимой удавкой. Я рванулся к ним, но Елена держала крепко, волочась за мной и сковывая движения. Крыс ловко набросил удавку, бог войны, не открывая глаз и даже, кажется, не просыпаясь, не менее ловко просунул между удавкой и своей шеей пальцы левой руки, а правой плавно потащил из земли изогнутый клинок…

Я остановился, борясь с Еленой, грубо отшвырнул ее от себя и увидел, как Крыс, с бескрайним удивлением на лице, валится в одну сторону, а бог войны – в другую, сжимая рукоять меча уже обеими руками. Понимая, что не успеваю, я рванулся вперед; почти упавший бог войны крутанулся в мою сторону, взвилась в воздух отрубленная голова Крыса, и в этот же миг нестерпимо холодное лезвие коснулось моей груди.

Истеричный Ленкин крик неожиданно сменился ватной тишиной, и так же неожиданно на покачивающемся кровавом безоблачном небе выступил странный пейзаж – какое-то унылое голое поле с вихрящейся снежной поземкой, перечеркнутое жалкой речкой, с чахлыми, скованными стужей елками на берегу.

И была у речки лавочка, и сидел на этой лавочке крупный мужчина в купальных трусах. Это был Один. Две голые демоницы, одна с ярко-красной, другая с синеватой кожей, обмахивали его опахалами, отгоняя крупные снежинки. В руках Один сжимал поводок, к концу которого был привязан ошейник, надетый на рогатого брея. Брей дрожал. Шерсть брея была влажной, свалявшейся и торчала клоками, один рог был наполовину обломан.

Один посмотрел на меня выцветшими голубенькими глазками, почесал потную волосатую грудь, сплюнул на снег желтым, и исчезло все: и тишина, и елки, и даже коричневый размочаленный поводок, – и я, первый раз в жизни, умер.