Дивизия особого назначения. Пограничники бывшими не бывают! - Фарход Хабибов

8 июля 1941 года, где-то в Белоруссии (точнее, в 50–70 км от Брестской крепости)

Просыпаюсь от вкуса губ (а у них бывает вкус?), ого, с утра меня целуют, надо глазки протереть, вдруг о, ужас какой, ЛГБТ присосался. Нет, открывая глаза, вижу Маняшу (она с ее формами на лэгэбетов не смахивает ниоткуда), слава богу, и отвечаю так же страстно и нежно, ну и, само собой, как же без утренней «пробежки». За часик «пробежались» стандартно два раза (это вам не хухры-мухры, 10 полновесных километров), потом встаем, одеваемся, и я спрыгиваю с борта грузовика, имея канистру воды в зубах (почти в зубах, в руках, короче). Ставлю канистру и еле успеваю поймать прыгнувшего начтыла, опять встречаемся губами, но баста на сегодня, аля геркум аля гер (может, написано неправильно, я ни разу ни парле, ни разу ни ву франсе).

Сначала поливаю Мане (джентльмен я или кому-почем?), она, как говорится, топлес и азартно умывается, колыхая этими самими топлестями, затем вытирает насухо «горы Царицы Савской»[194](ну и все остальное тоже). Затем, одевшись, сочная (а что, сочность Маши медицинский факт), начинает поливать мне, бррр пытался по ее примеру помыться «топлес», а вода-то, оказывается, холодная… Но я держу марку гордо и с улыбочкой умываюсь холоднющей водой до пояса (я-то южный фрукт, у нас поздней осенью вода на улице и то теплее).

Потом, как уже принято у нас, завожу тыртырбырбыр (мотор блитца), и мы едем в расположение. Вокруг как будто никакой войны. Тишина, покой, сверчки вроде стрекочут (стрекочи сверчат), жаворонки агитацию ведут в пользу ГринПИписа, короче, белорусское лето.

Доехав, глушу мотор. Маша спрыгивает, распахнув дверцу, обходит машину, чмокает меня в губки (а вокруг-то люди, блин, срамота) и, величаво колыхая колыхалостями (или колыхнутостями?), уходит, бросив на прощание:

– Пока, любимый!

Рядом стоит Шлюпке и, улыбаясь, смотрит на меня, причем улыбка такая добрая, такая слащавая, что Чикатилы обзавидуются, чувствую, и этот прикалывается.

– Гутен морген, герр Шлюпке, – приветствую Бернхардта, – а морген-то очень гут.

– Послушайте, Виталий Игоревич, люди говорят – женщина на корабле, к неудачному плаванию, а если женщина на «Опеле», тогда что?

– На каком «Опеле»? – мямлю я, его-то на хрен не пошлешь, это ж Шлюпке.

– Женщина на «Опеле», конец статусу холостяка, – говорит Шлюпке и усмехается, – кстати, прекрасная женщина, и интендант неплохой, быстро она у нас в имущественном плане порядок навела. Теперь и в вашей личной жизни порядок наведет, желаю удачи, камерад Любимов.

Теперь понимаю, что это от чистого сердца, и я пожимаю ему руку, приговаривая:

– Спасибо, Бернхардт, спасибо!

Иду в штаб к полковнику, стучусь (сапогом о сапог, домофонов-то у шалаша нема) и, услышав разрешение, вхожу. Полковник почему-то задумчив, ну да разведчики молчат. Те поехали веерным способом шерстить окрестности еще вчера, да и колонна была подарена ведь ими. Веерный метод это: они делятся на три-четыре группы, веером обследуют 5—20 километров, затем встречаются, систематизируют собранную информацию. Если информация горячая или очень вкусная, то должны сообщить в центр, а если нет, то идти дальше, также растекаясь по сторонам, и снова соединяются для анализа/сортировки собранной информации, эдакий частый бредень, рыбачьим термином если пользоваться.

И вот скоро сутки, как их нет. Правда, вчера в полдень была от онищуковцев шифровка, ну та самая, о колонне вкусной и горячей. И с тех пор молчок, вот, значит, потому полковник и грустен.

– Товарищ полковник, не переживайте, ребята не в первый раз в поиске, и раньше бывало, задерживались. Война есть война.

– Да я все понимаю, но в крепости мы потеряли очень много людей. Эх, если бы все погибшие там были здесь, с нами, мы бы второй фронт тут открыли.

Бедный полковник не знает, что в нашей реальности (а может, и эта наша, просто я своим попадаловом историю поменял?) крепость пала, и из защитников выжили единицы, да и то, пройдя ад концлагерей (гитлеровских конечно, а не «сталинских» согласно либералам).

В шалаш входит Ивашин со старшиной, и тот зовет нас на завтрак. Вчера батальон Ахундова понарыл землянок, а плюс еще и столовую с кухней. Под сенью больших деревьев устроен навес, под ним длинные лавки и столы. На двести сидячих мест, то есть прием пищи по очереди, на всех столовую строить и траты большие, и хрена замаскируешь (а гол на выдумки хитер, то есть голь, гол-то из другой оперы). Садимся с краю и принимаемся закусывать чем бог (простите, Вермахт) послал, тут же, вполголоса переговариваясь, завтракают бойцы ЗАР.