Отморозки. Новый эталон - Андрей Земляной

Это выкрикивали все! Дикий хор голосов, и не песня уже, а боевой клич, рев атаки гремел под сводами зала. Молоденький прапорщик с полным георгиевским бантом вдруг рванул из ножен кинжал. Скинул с себя гимнастерку и полоснул лезвием по руке. И тут же рядом полный подполковник-артиллерист выхватил из его рук клинок, резанул себе запястье, и кровь их смешалась на полу.

К ним потянулись остальные. Шалые безумные глаза, оскаленные рты, стиснутые кулаки, вздетые над головами. И над всем этим грозной лавиной катилось: «Я! ИДУ! НА ВЫ!!!»

Бывший император всея Руси, а ныне – гражданин Романов Николай Александрович, смотрел на эту вакханалию с ужасом и оторопью. На его глазах словно оживал вечный кошмар просвещённой Европы – дух русского воинства, сметавший армии и царства. Он попытался молиться, но в голове путались слова, а губы не могли произнести ничего, кроме «Боже!..»

Он с трудом оторвал глаза от своей дочери, размахивавшей неизвестно откуда взявшимся клинком, от другой дочери, дико, по-ведьмовски визжавшей что-то нечленораздельное, и обнаружил рядом с собой Луначарского. Тот стоял, комкая в руках платок, и его била крупная дрожь.

Песня закончилась, и Александра громко, в голос, расхохоталась. Это было столь жутко, что Николай почувствовал, как разум покидает его. Он содрогнулся всем телом и поднял умоляющие глаза на своего соседа:

– Эм-м… Анатолий Васильевич?

Тот молчал, вперив остекленевшие глаза куда-то вдаль…

Николай вздохнул:

– Господи, боже… Я же не засну сегодня… Разве что, – он снова взглянул на Луначарского, – бутылку коньяка? Для успокоения…

– Да, боюсь, бутылки будет маловато… – выдавил из себя тот.

И словно старые приятели они плечо к плечу пошли по коридору, не произнося ни слова. Такое надо переживать молча…

Но на следующий день планированием штурма Петрограда заняться не вышло. Анненкова разбудил громкий стук в дверь:

– Атаман! Тревога!

Борис вылетел из постели, словно летчик, выброшенный катапультой из подбитого самолета. Первым делом в его руках оказался ППШ. Глухо лязгнул затвор, а командир Георгиевской дивизии уже натянул бриджи и мгновенно сунул ноги в сапоги.

Ольга потянулась на кровати и сонно пробормотала:

– Ну, ты куда?..

– Вставай, малыш, тревога, – Борис быстро мазнул девушку губами и выскочил в дверь, нахлобучивая на ходу фуражку и затягивая ремень.

У дверей тянулся вестовой из штаба.

– Что там?

– Дальний дозор прискакал, товарищ атаман! – козырнул тот. – К нам движутся какие-то войска с Питеру…

– За мной! – Анненков уже бежал вниз по лестнице. На ходу обернулся, – Генерала Львова уже предупредили?

– Никак нет! – отозвался вестовой, грохоча сапогами. – Приказано было поперву вам доложить…

Генерал только кивнул головой, легко меняя направление движения. Без всякого стука влетел в комнаты, занятые Глебом, и замер.

В неверном свете ночника он разглядел одевающегося Львова. Рядом с начальником штаба дивизии лежал такой же ППШ и колодка с маузером, но не это поразило Бориса. На широкой кровати виднелись две женские головки, в которых атаман с изумлением опознал Татьян – Соломаху и Романову.

Он открыл, было, рот, чтобы высказаться по этому поводу, но тут Глеб вскочил, одернул китель и прижал палец к губам. Потом подхватил оружие, быстро склонился над постелью, поцеловал обеих своих подруг и, стараясь не шуметь, метнулся к выходу.