Отморозки. Новый эталон - Андрей Земляной

– Ребята, прежде чем начать сеанс массажа седалищ, расспросите этих хануриков, сколько еще поездов к нам идет?..

Автомобиль назначенного «диктатором для ликвидации беспорядков» Кишкина^[159] медленно катил по Московскому шоссе. Рядом шли колонны 68-го Бородинского пехотного полка – одного из двух, выделенных Северным фронтом для участия в свержении императора^[160]. Пообочь дороги, не торопясь, рысили всадники из 15-го Татарского уланского полка.

Автомобиль диктатора догнало другое авто, обогнуло и остановилось. Из него вышел, поправляя казачий чекмень, полковник Половцев^[161]. Кишкин велел остановиться, но прибытия своего военного эксперта ждал сидя.

– Я распорядился разворачиваться в боевые порядки, – сообщил полковник. – Противник у нас серьезный, и походным порядком его не взять…

– Вам, разумеется, виднее, – осторожно сказал Кишкин. Его покоробило, что бывший командир Петроградского гарнизона не удосужился его поприветствовать, но потом Николай Михайлович рассудил, что он ведь – человек не военный.

Раздались выкрики команд, бородинцы зашевелились, завозились, колонны начали разворачиваться и принялись расползаться по заснеженным полям.

– Вы, господин диктатор, – произнес Половцев, – в тыл бы оттянулись. Здесь сейчас может стать жарко.

Кишкин встал в автомобиле и завертел головой. Вокруг, кроме выделенных на подавление Георгиевской дивизии войск, никого. Николай Михайлович удивленно посмотрел на полковника, но тот ответил спокойно:

– Я, видите ли, знавал многих из тех, кто сейчас служит у Анненкова. И могу вам сказать с полной уверенностью: это люди храбрые и опытные.

И тут же, словно в подтверждение слов Половцева, сверху раздалось татаканье пулемета.

– Ложитесь! – рявкнул полковник и рухнул лицом в грязь.

Кишкин, еще не понимая, что происходит, опять завертел головой. Солдаты, путаясь в длинных полах шинелей, неуклюже разбегались с дороги. Вдруг опять пронзительное та-та-та-та-та. Несколько солдат упали, потом раздались удары по металлу. Николай Михайлович удивился – в металле автомобиля появились дырки. А потом что-то тяжело ударило его в грудь. Еще. Еще. Кишкин хотел закричать, но не смог вздохнуть. Он снова удивился: почему? И умер…

Подпоручик Орлов продолжал планировать с выключенным двигателем и упоенно расстреливал разбегающихся из пулемета. Снизился примерно до сорока сажен, крутанул магнето. Мотор радостно зарокотал и потянул С-16 вверх. Выше, еще выше… Уровень высотомера показывал, что они с аппаратом влезли почти на три версты. Орлов покрутил головой: ага! Вон там, левее, верстах в десяти – скопление конных…

Иван Александрович дотронулся до рукояти кинжала, который вчера подарила ему доктор Александра Джугашвили, прицелился.

– Иду на вы! – закричал он и бросил аэроплан вниз…

Авианалет произвел на наступавших тягостное впечатление. Потери, конечно, были невелики: сорок два убитых и столько же раненых, но ощущение беззащитности, без какой-либо возможности ответить, подействовало на солдат, да и на многих офицеров угнетающе. Полковник Половцев мотался, уговаривал, упрашивал, умолял, но наступление неотвратимо теряло скорость. К тому же смерть командира лейб-гусарского Павлоградского полка полковника графа Толя^[162] не прибавила войскам ни смелости, ни решимости.

Но все же, пусть медленно и неохотно, войска двигались к Тосно. Половцев уже надеялся, что все может окончиться не очень плохо: наверняка георгиевцы понесли значительные потери во время Стамбульского десанта, а под его командой все же около сорока тысяч штыков и сабель. Даже броневики есть, целых восемь штук. Правда, с артиллерией не очень, но военный министр заверил его, что их поддержат моряки-добровольцы, которые движутся по железной дороге и везут шесть пушек, снятых с кораблей и установленных на импровизированные лафеты. Вот, кстати, это не они ли?

Полковник прислушался: так и есть! Где-то вдалеке гулко ударили орудия. Раз, еще раз… И тут вдруг прямо перед его автомобилем разорвался снаряд. Совсем рядом загремело ура, потом зарокотали пулеметы. Половцев поднял голову, огляделся… Нет! Этого не может быть!..

34-й Севский пехотный полк, в тылу которого сейчас находился полковник, попал в огневой мешок. Откуда-то выскочили сани с установленными на них пулеметами и единым ударом накрыли наступавшие батальоны. Гулко рванул тяжелый гаубичный снаряд, потом еще один, а потом по полю прокатился огненный вихрь.

– Назад! Назад! – срывая голос, надрывался Половцев, а потом затих, поняв бессмысленность своего крика. Кто услышит его в этом тяжелом грохоте, который, кажется, само небо рвет на куски?

Севского полка больше не существовало. Были какие-то одуревшие от ужаса люди, разбегавшиеся по полю, а пулеметы гремели и гремели свою песнь, ставшую реквиемом четырем тысячам верных Временному правительству солдат…

Львов влез на кабину броневика, выпрямился и поднес к глазам бинокль. Так. Бегут, голубчики. А вот дальше на левом фланге разворачивается настоящий бой.

Он зло сплюнул: как же здесь не хватает нормальной связи! Сейчас бы перенести огонь легкогаубичного дивизиона да умыть кровью наступающих по полной программе!

– Зар-р-раза! – с чувством произнес он, спрыгнул с броневика и саданул в бок машины.

Распахнулась броневая дверь, и оттуда высунулась потная голова в кожаной фуражке:

– Куда?

– Принимай влево, и уступом – на подмогу парням из второй бригады! – скомандовал Львов и махнул рукой Чапаеву. Тот подъехал, ведя в поводу второго коня.

– Вперед, Василий Иванович! – скомандовал Глеб, забираясь в седло. – Надо поднимать Одынца, чтобы его батальоны – сразу, броском вперед! Погнали!