Половина солнца - Ад Вороновский

Ужас парализовал меня. Я пытался хоть что-то сказать, но моё тело не слушалось. Руки дрожали.

Безумие.

Она наклонилась, снова светя мне в глаза. Улыбнулась.

– Милый?

Улыбка исчезла. Ей стало страшно.

И вдруг уже – нет.

Она снова улыбнулась.

Мама выронила фонарь. Теперь он был направлен куда-то в сторону. Я упал на пол, стукаясь головой о кафель, и почувствовал, как в меня вонзается кухонный нож. Врезается в кожу. Я ощутил тепло, как из раны льётся кровь.

– Милый, ты что, всё ещё жив?

Её руки синие. И лицо тоже. Черви поедают её глаза.

– Почему ты жив, а я – нет?

Ещё удар. И ещё.

Я закричал. Она вонзала нож раз за разом, продолжая улыбаться. Я посмотрел на своё тело – оно было всё в крови. Она сочилась из ран, и я ничего не мог поделать. Я чувствовал лишь адскую боль, пронзающую меня насквозь.

Нож вонзился ещё раз.

Она уже не говорила. Просто кромсала меня. Мне казалось, она режет меня на куски. Я ощущал, как вываливаются органы.

Я умер.

Но испытание не было закончено. Раны затянулись, и мать перерезала мне горло.

И снова всё проходит, я снова открываю глаза – и вижу её мертвое лицо. Но она вырезала мне глаза…

Я снова очнулся. На этот раз она швырнула меня лицом в пол и пыталась вырезать позвоночник. Кухонный нож вонзался всё глубже, и с каждым разом я слышал хруст, и мой собственный крик казался таким приятным по сравнению с этим мерзким звуком от ломающихся костей. Я чувствовал, как они крошатся, царапая мясо и кожу, я чувствовал всё, абсолютно каждое движение.

Умирал.

И так. Каждый. Раз.

Я не знал, сколько это длится.

Мама… мама. Я заслужил? Это оно? Возмездие? Ты хотела бы этого? Ты бы так поступила?

Я открыл глаза. Она вонзила нож в каждый мой палец. Отрезала их…

Снова смерть. Снова воскрешение. Мгновенное.

Нет, это не моя мать.

Это что-то иное.

Женщина снова принялась выковыривать мне кишки. Я кричал и молил остановиться. Мне было так больно. Страдания – невыносимы. В моём теле больше не оставалось меня – только скопление адской боли, крови, перемешанной с осколками костей, лопнувшие вены, вытекающая жизнь. И я ничего не мог сделать.

Я чувствовал только то, как громко хрустят кости, как мелодично хлещет кровь и как жалко я плачу, кричу, умоляю.

Мёртвая женщина делала меня мёртвым из раза в раз. Каждую секунду. У меня не было передышки, меня не принимала в объятия смерть – лишь на мгновение.

И спасения не было нигде.

Даже в собственном крике.

Волк

– Генри. Генри пропал.

Я уставился на вошедшего в комнату Аарона. Он стоял в двери и впервые выглядел не сосредоточенным и спокойным, а растерянным и сердитым.

– Его нет. Нигде. Как сквозь землю провалился! Что мне, чёрт побери, делать?

Поднялась такая суматоха, какой не было с самого пожара. Мы бродили по острову с фонарями, заглядывали в щели у прибрежных скал, но не нашли даже трупа.

Он пропал.

Странные события обрушивались на наши головы со стремительной скоростью.

Генри Лаллукка не сбежал. Он исчез.

А отсюда не исчезал ещё никто.

«Да что не так с этой школой?» – писал я в своём дневнике уже утром, когда поиски прервали. «Ах, точно. Абсолютно всё».

Но больше всего меня мучил один вопрос.

Пропал он или же его устранили?

Ответа не было.