Астронавты. Отвергнутые космосом - Рина Грант

— Я только хотел тебе сказать, — зашептал он, — пока она обратно не вошла… — хотел попросить, что если вы туда вернетесь… вы ведь вернетесь? На базу?

Она кивнула. Нет смысла его сейчас расстраивать.

Питер приоткрыл второй глаз, искательно посмотрел на нее.

— Если… вы его найдете, то… пожалуйста, — он остановился, перевел дыхание. В груди у него клекотало. Питер сглотнул и продолжил:

— Скажите ему, что я с ним согласен. Я теперь крепко запомнил, о чем он мне говорил.

Бой-Баба сжала истощенную руку.

— Питер, солнышко, я все ему передам. Но ты не волнуйся. У тебя воображение разыгралось, — она осторожно погладила его по выпадающим прямо под руками — уже облепили всю подушку — белесым прядям. — Он с нами не говорил тогда. И ты с ним не разговаривал.

Питер слабо кивнул:

— Тогда — нет… не разговаривал. Это сейчас уже… тут в изоляторе, — он поднял глаза на тяжелую свинцовую дверь поодаль, за которой находился изолятор. — Ночью. Он ко мне пришел, и я с ним говорил.

Не выпуская его руки, Бой-Баба отщелкнула откидное сиденье и села рядом с капсулой. Бросила взгляд на показания аппарата. Через пять минут максимум пора начинать процесс, чтобы не проворонить фазу. Повернулась к Питеру:

— Что же он тебе сказал?

Тот помолчал, глядя в потолок. Разлепил губы:

— Он сказал, что ждет меня.

Запикал аппарат, предупреждая о скором начале процесса. Тут же влетела Тадефи в застиранном бледно-сиреневом хирургическом балахоне и сосредоточилась на показаниях экрана. Дверь осталась открытой.

Питер повернул голову к Тадефи:

— Вы меня вспоминать… будете?

Та бросила на него взгляд от приборов.

— Как же я тебя забуду, Питер, когда мне по три раза в день сюда приходить проверять показания! — весело откликнулась она. — Будешь лежать как миленький, пока не вылечат и не начнешь опять всех от дела отвлекать! — Врать у Тадефи получалось гораздо складнее, чем у Бой-Бабы. Учат их этому, что ли, в медучилище? Хотя наверняка учат.

Питер улыбнулся:

— Спасибо… очень приятно знать, что тебя будут помнить. Потому что… — повернулся он опять к Бой-Бабе, которая все еще держала его за руку, — потому что поселенец просил меня это вам всем передать.

Он обвел взглядом блок консервации. Бой-Баба грустно улыбнулась. Зачехленные капсулы, мертвые аппараты, опутанные трубками и проводами. Высоко вверху гудит силовая установка. Только его капсула открыта и посверкивает огоньками сигналов, готовая упокоить его надолго.

— Что передать, Питер, миленький? — Бой-Баба погладила его по складкам сморщенной кожи.

Тадефи стояла над Питером с наркозной маской. Сейчас он вдохнет и через десять секунд временно перестанет существовать. А когда снова придет в себя, то даже не заметит — и очень удивится, — что спал, что прошла вечность.

А если не придет? Если их корабль так и останется вечным призраком в неизученной пустоте космоса — восемь трупов в отсеках и еще один в отработавшей установке консервации?

— Он сказал, что им хорошо, когда их вспоминают… — прошептал Питер. — Вспоминают хорошее… и обо мне… — глаза его наполнились слезами. — Обо мне мало хорошего… но, может быть…

Он с надеждой посмотрел на Бой-Бабу. Та кивнула:

— Мы будем вспоминать о тебе только хорошее, Питер. И о них тоже.

— Питер, готов? — негромко сказала Тадефи. Компьютерщик поднял на нее глаза и кивнул. Марокканка быстрым движением опустила прозрачную маску. Загудел аппарат, подавая наркоз.

Бой-Баба видела лицо больного под маской еще несколько секунд. Потом его дыхание затуманило пластик. Астронавтка встала, хлопнула откидным сиденьем и вышла, ничего не видя перед собой. Весь остаток дня у нее перед глазами стояло лицо засыпающего Питера.

Он улыбался.