Астронавты. Отвергнутые космосом - Рина Грант

Но дядя Фима стоял руки в боки и с ухмылочкой разглядывал разноцветные обложки.

Подоспел с пустыми руками Живых, заглянул ему через плечо.

— Мдя…

Двумя пальцами он поднял один из журналов, свободной рукой перелистал несколько страниц и отбросил от себя подальше.

— Маркиз де Сад в гробу перевернулся бы… Значит, вот как наш Рашид по ночам развлекался. Журнальчики почитывал.

— Вот вам и ответственный за выдачу секс-депрессантов, — хохотнул охранник. Бой-Баба оглянулась на Тадефи. Девушка стояла посреди отсека и смотрела в сторону. Лицо у нее было каменное. Бой-Баба решительно нагнулась, собрала разноцветные журнальчики — на обложках все еще сохранились следы клея от бумажных конвертов, в которых журналы посылались конфиденциальной почтой на адрес Рашида, — и положила стопкой на стол. Схватила валявшийся рядом листок с разноцветными колодами карт на черном фоне и накрыла им журналы. Посмотрела на Тадефи, но та делала вид, что рассматривает остальное содержимое чемодана.

Но в чемодане ничего интересного больше не было. Белый льняной костюм с маркировкой на французском языке. Стоптанные нечищеные ботинки. Смятый галстук в розовую и коричневую полоску. Грязные одноразовые бритвы. Комья нестираных носков… Дядя Фима брезгливо приподнял вещи. Ничего.

— Кое-что мы о Рашиде все-таки узнали… — проговорил Живых, но охранник знаком остановил его. Он медленно водил рукой по днищу чемодана. Наконец кивнул сам себе и перевернул раскрытый чемодан дном кверху, высыпав его содержимое на койку. Полез в карман, достал нож, раскрыл и резким движением пропорол дешевую искусственную кожу чемодана вдоль. Сунул другую руку внутрь и начал щупать.

Улыбка заиграла у него на лице. Охранник потянул руку обратно и вытащил из-под вискозной подкладки чемодана небольшую темно-синюю книжечку.

Остальные окружили охранника. Книжечка была старая и потрепанная, с полуосыпавшимся золотым обрезом. На бархатной обложке был вытиснен золотом летящий завиток арабской вязи.

— Не так держите, — Живых вынул книжечку у охранника из рук, перевернул и подал ему задней корочкой кверху. — Они же справа налево читают. Задняя обложка — это и есть передняя.

Он оглянулся на Тадефи — правильно? — и та, кивнув, улыбнулась ему. Бой-Баба прикусила губу. Какое ей до них дело? Люди счастливы, и это главное.

Только вокруг нее образовалась пустота. Хотелось сесть на койку и заткнуть себе рот грязным носком Рашида, чтобы не завыть. Скорей бы все это кончилось…

— Не дай бог, если и внутри все на том же языке… — Дядя Фима раскрыл книжечку на задней странице и чертыхнулся. Бой-Баба заглянула ему через плечо.

Это была разлинованная записная книжечка на дорогой, настоящей, пожелтевшей от времени бумаге, и вся она была крупно, небрежно исписана арабской вязью. Записи были разные — где синей ручкой, где черной, где бледным карандашом, — но размер и написание были похожи. Писал один человек.

— Вот подлость-то, братцы… — пробормотал дядя Фима, листая страницы слева направо. — Я уверен, что тут много интересного… иначе бы он… хотя кто его знает…

Он повернулся к Тадефи и протянул ей книжечку:

— Это какой язык — ливанский?

Девушка побледнела еще больше и неловко взяла книжечку у него из рук.

— Я… не знаю, — пробормотала она. — Наверное. Он же был из Ливана. Значит, и язык ливанский.

Живых недоуменно потряс головой:

— Тади… а как же — ты мне сама рассказывала… — и осекся под ее спокойным взглядом. — Ну да, конечно, — поспешно согласился он. — Именно ливанский.

Дядя Фима внимательно смотрел на них из-под рыжих ресниц.

— Все-таки я ее приберу, — сказал он и сунул книжечку в карман. Потом сложил нож и отправил туда же.

Когда они уже стояли в дверях, он подхватил тяжелую стопку журналов со стола и сунул ее в руки Бой-Бабе.

— В мусоросборник эту дрянь, — приказал он. — Когда у нас по графику утилизация?