Рыночные силы - Ричард Морган

– Не будь такой скорой на суждения, Карла. Как сказал Бенито, не стоит делать трехмерные выводы о том, что видишь на плоском экране.

– Да чтоб… – заскорузлый гнев так и не вылился в брань, слишком давно копился. Карла громко постучала по бокалу ноготками. – Папа, это тебе не телевизор, а чертово окно. И ты здесь живешь. Выгляни и скажи мне, что ты видишь? Может, соседи устроили ночное барбекю?

Эрик вздохнул:

– Нет, скорее всего, месть банды. Вероятно, они решили, что кто-то их сдал, сболтнул лишнее. То же самое произошло с квартирой миссис Маккенни прошлым летом, когда она запретила сыну участвовать в их делишках. Правда потом ему пришлось, поскольку понадобилась новая мебель. С психологией у бандитов – порядок.

Эрик отвернулся от окна, и в этом движении Карла увидела, насколько он устал. Пламя ее гнева вспыхнуло с новой силой. К горлу подступила тошнота.

Эрик, похоже, не замечал надвигающейся вспышки. Он подливал себе в бокал, а на его лице расцветала ироничная ухмылка под стать следующей фразе:

– Возможно, ребята решили повеселиться. Случайный выбор. Многие квартиры на вторых этажах пустуют дольше, чем я здесь живу. Детишки просто вламываются…

Он пожал плечами и глотнул.

– И выбрасывают вещи из окон!

Карла вдруг заорала на него, действительно заорала:

– А затем поджигают! Веселья ради! Господи боже мой, отец, ты сам себя послушай. Считаешь, это нормально? Ты умом, что ли, тронулся?

Воспоминания вспыхнули, как магниевая лента. Ей снова одиннадцать – она кричит на отца, пока тот объясняет, что он сделал и почему ей придется выбирать. Сцена выгорает так же быстро, как появилась, на сетчатке отпечатывается остаточное изображение прошлого, и ее вновь накрывает полумрак комнаты. Карла быстро поднимает глаза и замечает выражение лица Эрика – она знает, что он тоже вспомнил тот день.

– Прости, пап, – шепчет она.

Слишком поздно.

Он молчит, но ему и не нужно ничего говорить. Черными клочками, будто опаленные перья из подушки, которую использовали вместо глушителя, разлетается тишина.

– Пап…

На мгновение кажется, что Эрик закричит в ответ, но он сдерживается. Только смещается – это напоминает Карле движения Криса, когда тот неудачно потревожит травмированную во время гонки конечность. Эрик отходит и кивает самому себе, будто ее ор – глоток крепкого необычного виски. Карла подмечает, что отец пытается взять себя в руки, и знает, что ее ждет.

– Нормально? – он произносит слово с такой тщательностью, что грубость интонаций почти незаметна. – Пожалуй, в контексте того, что мы сейчас видели по телевизору, по сравнению с убийством, совершенным человеком, с которым ты делишь постель…

– Отец, прошу тебя…

Но голос Эрика перекрывает ее слова:

– Да, я скажу, что это нормально. Если честно, я бы даже назвал такой подход относительно здравым. Сожженную мебель можно возместить, а с сожженной плотью дело обстоит сложнее.

Она сознательно глубоко дышит, и напряжение в груди постепенно рассасывается.

– Послушай, отец, я не собираюсь…

– Конечно, всегда нужно помнить о двойных стандартах. Как бы сказал Мазо, преступление определяется тем, насколько преступник вышел за рамки своего социального класса и статуса в глазах общества. Степень – вот, что имеет значение…

– Да хрень это все, отец!

Однако гнев покинул Карлу, и теперь она чувствовала лишь подступающие слезы. Нелепо держалась за бокал руками одиннадцатилетней девочки и смотрела, как отец отстраняется, укутываясь в кокон политической риторики, чтобы скрыть боль.

– Сыновья и дочери могущественных мира сего покупают и продают наркотики среди своих, и делают это совершенно безнаказанно, потому что они слегка выходят за рамки разрешенного их классу; пустые обещания действовать согласно букве закона должны даваться, чтобы все стадо могло и дальше спокойно пастись. Но стоит какому-то пацану из Брундтланда войти в их сказочное королевство и поступить так же, как на него обрушится вся кровавая мощь закона, а дело в том, что он решил, будто имеет право вести себя, как остальные, забыл о своем месте. Это недопустимо.

– Папа, – Карла попыталась снова, на этот раз голос ее прозвучал глухо и тревожно. – Прошу тебя, взгляни еще раз вниз. Забудь, чья вина. Не думай о политике. Просто скажи – ты считаешь, этим ребятам есть дело до того, что ты пишешь? Думаешь их вообще что-то заботит?

– А моего зятя? – Эрик не стал смотреть в окно, но в его глазах отражались отблески пожара. – Крису есть дело до трупов, которые остались лежать на шоссе сегодня? Или до тел, которые они будут штабелями складывать на улицах Пномпеня через год? Знаешь, о чем я жалею, Карла? О том, что ты вышла за этот гребаный кусок дерьма в костюме, с которым спишь. Лучше бы выбрала себе одного из этих наркодилеров внизу. По крайней мере, для них я могу найти оправдание.

– Отлично, пап.

Оскорбления в адрес Криса вновь разозлили ее. Придали сил.

Голос Карлы прозвучал холодно и ровно.

– Наконец тебе хватило смелости сказать мне это в лицо. Человек, который платит за твою квартиру, а на прошлое Рождество купил тебе кухонный гарнитур, – кусок дерьма. Думаю, понятно, кто я в таком случае.

Карла поставила бокал на кофейный столик и направилась к двери. Она видела, как Эрик рефлекторно поднял руку в ее сторону, когда она проходила мимо, но проигнорировала жест.

– Куда ты?

– Паковать вещи, отец. А после, если кто-нибудь из твоих угнетенных пролетариев не ограбит и не изнасилует меня по дороге, я собираюсь домой.

– Мне казалось, ты не хочешь оставаться дома одна.

Он произнес последнюю фразу угрюмо, но за недовольным тоном крылись тревога и сожаление. Негодующая Карла вдруг поняла, что именно это она хотела услышать. Внутри нее забурлила радость.

– Не хочу, – подтвердила она. – Но лучше сидеть одной, в спокойном и безопасном месте, чем с тобой в этой дыре.

Карла произнесла последнюю фразу, не оборачиваясь.

В том не было нужды.

Однажды Крис сказал ей: не всегда требуется собственными глазами видеть, что ущерб нанесен, порой понимаешь и так – просто чувствуешь, после нужно лишь отстраниться.

Карла пошла собираться.