Ничейный космос - Филип Палмер

И…

Я играю первую скрипку. Музыка волнами расходится по залу, а меня переполняет восторг. Инструмент раскрывает мне душу. Я играю, играю, играю…

Помню Клуб миллиардеров — четыреста десять мужчин и женщин, все свои деньги тратящих на борьбу со старением. Помешанные на омоложении, они в пожилые года вновь пускались гулять направо и налево; папарацци объявили безжалостную охоту за их сексуальными подвигами.

Внезапно первая часть, скерцо, завершается. Публика взрывается аплодисментами, и я позволяю себе окунуться в овации. Затем мои руки вновь ложатся на клавиши…

Помню Андрея Макова.

Он стал олимпийским чемпионом на играх в Сеуле 2032-го. В девятнадцать лет побил сразу три мировых рекорда: в беге на четыреста и на восемьсот метров и в троеборье. И все — в результате десяти лет упорнейших тренировок. Долговязый, слегка неуклюжий в обычной жизни, обладатель настоящего русского пронзительного взгляда, он стал идолом молодежи, а в анналы Олимпийских игр вошел как один из величайших спортсменов.

Самое замечательное: в беге Андрей обошел африканцев, бравших до того медаль за медалью. В основном африканские бегуны были из Кении — наделенные совершенными, будто специально созданными для бега телами, они легко побивали установленные до них рекорды.

Но Андрей… он буквально оставил кенийцев глотать пыль у себя в кильватере. При подготовке Андрей использовал популярный в дзен-буддизме способ высвобождения энергии ци плюс научно разработанный метод оптимизации длины шага, дыхания и прочих контролируемых аспектов спортивного выступления.

В беге Андрей был больше, чем просто спортсмен, больше, чем человек.

В 2044 году он завоевал пять золотых медалей: в беге на четыреста метров, в триатлоне, пентатлоне, плавании вольным стилем и в тяжелой атлетике. Еще никогда столько побед не доставалось одному спортсмену. Сам Маков к тому времени набрал в весе, но вид сохранил тот же: поджарый, будто быстрый хищный зверь. Его сила заключалась вовсе не в объеме мышечной массы, а в ее расслабленности, эластичности. Маков занимался по программе «Пилатес», получил черный пояс в седьмом дане по годзю-рю карате. А еще он обожал дайвинг. С разносторонностью Макова могло сравниться разве что его же хладнокровие — он все делал спокойно, непринужденно. В тридцать пять лет он занялся теннисом, а в тридцать шесть выиграл Кубок «Большого шлема». В тридцать девять Маков стал победителем Тур-де-Франс. Он добровольно сдал анализ на допинг до и после заезда, и тест не выявил никакой «химии».

Но в сорок лет в мозгу у Андрея появилась опухоль. Он три года страдал от чудовищной боли, периодически впадая в безумие. Пребывая же в здравом рассудке, изучал природу своей болезни, искал возможные пути излечения. Он отказался от химио- и радиотерапии, так как они шли вразрез с его представлением о гармонии ци в организме. Чтобы замедлить рост опухоли, Андрей использовал методы нетрадиционной медицины, а потом согласился стать подопытным кроликом водном эксперименте: ему ввели вирусный антиген, который заставил раковые клетки мутировать. Их не стали удалять, позволив стать частью мозга.

Опыт удался. Опухоль преобразовалась в доброкачественный «придаток» мозга, неожиданно запустивший в теле Андрея механизм омоложения. Так Маков встал на путь вечной молодости. Более того, антиген очистил нервные Каналы (это было сродни дефрагментации и очистке дисков винчестера). Андрей обрел кристально ясную, четкую память и способность оперировать в уме числами любой величины.

Воодушевленный, Андрей принял, однако, неверное решение: ушел из спорта и подался в бизнес. За пятнадцать лет он потерял миллионы, потому что доверился нечистым на руку консультантам и применил теневой подход к управлению собственными инвестициями. Затем он влюбился в гламурную актрису, которая наставила ему рога и нагло призналась в этом. После актрисы Андрей закрутил с симпатичной ученой-ядерщиком, и та чуть не довела его до психоза своей параноической ревнивостью. После Маков увлекся двумя сестрами: они описали роман в своей книге, где высмеяли любовника — каждое его слово, каждый поступок. Наконец, какой-то журналист умудрился заснять Андрея в постели с двумя проститутками (одной из них было только пятнадцать лет); это случилось в Санкт-Петербурге, и у себя на родине Андрей приобрел скандальную репутацию.

Он стал злоупотреблять алкоголем и шоколадом, подсел на героин и кокаин. Растолстел, превратился в пародию на себя прежнего.

В пятьдесят Андрей задумал вернуться в спорт. Возобновил тренировки с намерением победить на приближающихся Олимпийских играх, но выбыл из соревнований уже на квалификационном этапе. Андрей обрел прежнюю форму, но на прежний уровень быстрейшего и сильнейшего не вернулся. Его время прошло. Друзья посоветовали ему принять участие в марафонском забеге, где старые спортсмены, несомненно, имели шанс на успех.

Итак, Андрей пять лет провел, готовясь к забегу — и пробежал пять дистанций, по одной за день, повторив подвиг престарелого и больного сердцем Ранульфа Фисннеса. Разница только в том, что Фиеннес к финишу приходил последним — бегал упорно, но медленно. А Маков победил на всех дистанциях, побив все рекорды. Его скорость поражала воображение.

На волне успеха и радости Андрей пробился на Олимпиаду, хоть его и пытались не пустить — внезапное искусственное омоложение классифицировалось как применение допинга. Но в 2064-м Андрей установил новый мировой рекорд в забеге на четыреста метров, обойдя соперников, которые были моложе его на десятки лет.

Своими победами он развенчал самый известный в культуре Запада миф — миф о дряхлой старости. Люди Востока смотрят на пожилой возраст иначе — достаточно вспомнить убеленных сединами сэнсэев, превосходящих по силе и ловкости молодых аколитов. Мы же, Западная цивилизация, слепо верим, будто молодость и есть золотая пора, и торопимся жить, пока она не прошла.

Андрей сломал стереотипы, и внезапно людей перестал пугать рубеж в семьдесят лет — к этой возрастной отметке стали стремиться. Андрей превратился в героя, изменившего мир.

Однажды он пришел в «Карнеги-холл», чтобы послушать игру одной пианистки…

…и вот я снова здесь, играю для восхищенной публики.

Пикантный вальс Брамса прозвучал как нельзя лучше. После него я отыграла джазовую импровизацию, основанную на риффе Диззи Гиллеспи.[13]

Сердце пело от радости, и я ощущала себя сверхчеловеком.

Однако легкость постепенно оставила мои руки. Я замерла от страха в самом начале концерта для пианино, написанного Бахом. В зале повисла гнетущая тишина. У меня со лба скатилась капелька пота и упала на клавишу.

Я возобновила игру, и слушатели облегченно вздохнули. Они были со мной. Придумай и выдержи я эту паузу намеренно, она и вполовину не вышла бы столь эффектной.

Но радостное возбуждение постепенно угасло. В зале послышались шарканье, нарочито громкий кашель… Симпатия зрителей пропала, потому что игра моя стала откровенно… ужасной… охрененно… да, охрененно посредственной.