Лжедмитрий. Игра за престол - Михаил Ланцов

Король вышел быстрым шагом, с достоинством взял поданную ему зрительную трубу и уставился на хорошо видимый вдали отряд всадников.

Отряд как отряд. Обычное поместное ополчение Московии.

Но были две детали, которые выбивали его из нормы совершенно.

Прежде всего это штандарт. Он прямо-таки притягивал взгляд. Умеренных размеров квадратное полотнище кроваво-красного цвета в золотой бахроме было украшено очень качественным шитьем белоснежного единорога, вставшего на дыбы. Образ был настолько агрессивный, дерзкий и наглый, насколько это было только возможно. Даже эрегированный фаллос задиристо и провокационно торчал, далеко выходя за рамки символического обозначения^[50]. Причем, что интересно, образ единорога отличался удивительно гармоничным исполнением, стоившим Дмитрию массы нервов в поисках художника, который умеет рисовать.

Второй цепляющей деталью был всадник, возвышающийся над поместной конницей на пару голов. Тут и породистый конь, напоминающий гольштинскую породу, и сам человек, выглядевший в глазах Сигизмунда натуральным верзилой. Его прекрасно выполненные доспехи рейтара вызывали смешанные чувства. С одной стороны – рейтарские доспехи не являлись тем комплектом, который предпочитали богатые и влиятельные аристократы. С другой стороны – даже отсюда было видно и воронение, и золотую вязь узоров, что намекало на весьма непростое происхождение. Ведь «на шпагу» взять такой «улов» практически исключено из-за габаритов владельца.

Эти московские всадники, пользуясь сложным рельефом местности, подъехали метров на двести. Поэтому их всех можно было рассмотреть в деталях посредством зрительных труб. И рыжий верзила не стал исключением. Он изучал военный лагерь Сигизмунда с явно выражаемым омерзением, раздражая тем невероятно. Король даже покраснел от злобы! Этот варвар изучал лагерь ЕГО армии с омерзением на лице! Немыслимо! Невозможно! Впрочем, иного и не могло быть. Потому что Дмитрий интересовался прежде всего тем, с каким противником он будет иметь дело. Его природа. Его дух. Его отношение к жизни. Поэтому обращал внимание на порядок, чистоту, организацию приема пищи и совершения испражнений. Иными словами, на все то, что составляет «грязное белье» любого коллектива. И то, что он наблюдал, вызывало омерзение. Да и то только потому, что он старался сдерживаться и не корчить слишком отвратительные рожицы.

Да, царевич понимал, сейчас по всему миру такой кошмар. И если он подойдет к воинству Русского царства тысяч в десять и более «голов», то увидит нечто аналогичное. Но эти оправдания его вообще ни в коей мере не устраивали и не позволяли смириться с кошмарным зрелищем.

Немного помучив себя босховскими страстями, Дмитрий перешел к более практичной деятельности – нанесению отметок на чертеж Смоленщины, полученный еще в Москве. Но буквально через пару минут плюнул. Этот чертеж, ну то есть карта, совершенно ни к чему не был годен. Кошмарное нарушение пропорций и геометрии объектов. Поэтому он, перевернув пергамент, постарался набросать топографическую схему свинцовым карандашом на глазок. Но не успел. Подняли отряд пятигорцев, который стал угрожать, опасно выдвинувшись к днепровскому льду.

Оценив неблагоприятную обстановку для продолжения рекогносцировки, царевич предпочел отступить. Однако напоследок заметил, что в толпе придворных, окружающих Сигизмунда, мелькали и дамы. Обычное дело. Если бы не одна особа, отжавшая у кого-то зрительную трубу^[51] и изучающая его. Это Дмитрия заинтриговало. Женщинам в эти годы мало чего позволяли, и вели они себя соответствующе. А эта – выделялась. Что дразнило его любопытство, заводя и провоцируя. Разглядеть ее толком не удалось, но он постарался запомнить наряд и какие-то приметы. Мало ли? Хотя если она из высшего круга, то нарядов у нее должно быть прилично, и все они такие разные…

Сложил зрительную трубу. Убрал ее в чехол, притороченный к седлу. Надел шлем, что покоился в руках бойца. И повел эту сотню к лагерю. На сегодня рекогносцировка закончилась. Все слишком взбаламутились и спокойно все зарисовать не дадут.

Король Польши проводил тяжелым взглядом отряд этого «единорога» и медленно вернулся в шатер.

– И кто это был? – бросил он раздраженную фразу через плечо своей свите. – Выехавший на вылазку смоленский боярин?

– Сир, – попытался оправдаться Жолкевский.

– Я ХОЧУ ЗНАТЬ, СКОЛЬКО ОН ПРИВЕЛ ВОЙСК! – прорычал Сигизмунд. – Или ты рискнешь предположить, что царевич Дмитрий прибыл всего с сотней поместной конницы? А потом, набравшись наглости, средь бела дня выехал к лагерю и стал что-то помечать на карте?

– Нет, сир, – виновато повесил голову Жолкевский, – не стану.

– Я требую, чтобы ты действовал!

– Да, сир, – покорно кивнул польный коронный гетман.

– Он мне не нравится, – фыркнул в довершение король. – Похож ли он на своего отца?

– Да, сир, – практически хором произнесли несколько престарелых вельмож. – Очень похож! Одно лицо! Да и ростом в Ивана! И лицо с вечно недовольным выражением! – наперебой загомонили те люди, что при жизни встречали Ивана IV Васильевича.

– Хм… И что о нем известно?

– Слухи доходят очень противоречивые, – произнес один из членов свиты, положив начало развернутому, многоголосому докладу. При дворе всегда и все любят, а главное, умеют сплетничать. Кто-то что-то действительно знает, кто-то предполагает, а кто-то и вовсе выдумывает… Но в том и мастерство царедворца, чтобы умудряться вычленять, кто, где, кого, в чем, а главное – зачем обманывает. В любом случае на ближайший вечер двор Сигизмунда оказался полностью увлечен вопросом «черного принца», как его с легкой руки окрестили уже на третьей минуте промывания костей брандспойтом.