Эта свирепая песня - Виктория Шваб

Ему казалось, что он может полыхнуть, как костер, – наверное, сейчас кто-то раздует пламя и…

– А еще что?

Родители пытливо смотрели на Августа. Он попытался сосредоточиться.

– Я вроде бы завел друга.

Ильза просияла. Лео выгнул бровь. Генри с Эмили переглянулись.

– Август, – нарушил тишину Генри. – Это отлично. Но будь осторожен.

– А я осторожен! – раздраженно огрызнулся Август, и его прорвало: – Вы хотели, чтобы я смешался с ними! Как бы мне такое удалось, если бы я не стал заводить друзей?

– Я всецело поддерживаю твои новые знакомства, Август, – ровным тоном произнес Генри, – но не сближайся с ними, ладно?

– Ты чего? – рявкнул Август. – Ты и вправду считаешь меня таким дураком? Думаешь, раз ты продержал меня в компаунде взаперти четыре года, у меня вовсе нет мозгов? Что я, по-твоему, собираюсь сделать, па? Пригласить их на праздничный ужин? – заорал он и вскочил из-за стола.

– Август! – взмолилась Ильза.

Август услышал, как родители встали, когда он выбежал из кухни, – однако в коридор за ним выбежал Лео.

– Когда ты ел в последний раз? – строго спросил он.

Август заколебался, и Лео мигом подлетел к нему. Август съежился, отпрянул, но у его брата была мгновенная реакция: не успел Август сделать и полшага, как Лео прижал его к стене. Он взял Августа за подбородок и поднял ему голову. Взгляд черных глаз впился в лицо Августа.

– Ну?…

Голос Лео источал влияние, равно как и его физическое прикосновение, и ответ сам вырвался наружу.

– Несколько дней назад.

– Черт побери, Август! – выругался Лео, отступая.

– А что? – фыркнул Август, потирая ребра. – Ты обходишься по неделе, иногда и больше. А Ильза вообще в пище не нуждается. Почему я должен…

– Потому что должен! Прекрати со мной пререкаться! В тебе бушует огонь, братец. Научись использовать свое пламя, а не пытаться затушить его.

– Я не хочу…

– Твои желания тут ни при чем! – оборвал его Лео. – Нельзя строить сопротивление и морить себя голодом! Ты знаешь, что будет, если ты не станешь есть. Твои драгоценные отметины исчезнут, и тебе придется начинать заново…

Но Август боялся совсем другого: Лео был об этом прекрасно осведомлен.

Проблема заключалась не в исчезновении меток, а в том, что Август мог утратить вместе с ними. С Лео это уже произошло.

– Сколько их у тебя, а, братец?

Август сглотнул.

– Четыреста восемнадцать.

– Четыреста восемнадцать дней, – повторил Лео. – Впечатляет. Но ты не можешь иметь все сразу. Либо ты ешь, либо идешь во тьму. Сколько умерло, когда ты сорвался в прошлый раз? Восемь?

У Августа сдавило горло.

– Девять, – прошептал он.

– Девять невинных жизней, – подыжожил Лео. – И все из-за того, что ты отказываешься от пищи.

Август обхватил себя руками.

– Чего ты хочешь?! – сердито проговорил Лео. – Быть обычным человеком?

Он выплюнул последнее слово, будто оно жгло ему язык.

– Лучше стать человеком, чем монстром, – выпалил Август.

На лице Лео заиграли желваки.

– Хватит, братец, – прошептал он. – Не вали нас в одну кучу с этими низменными созданиями. Мы не корсаи, которые роятся над падалью, как мухи. И мы не малхаи, которые жрут сырую плоть. Мы – не дикие звери, братец. Сунаи символизируют правосудие и равновесие. Сунаи – это…

– Лицемерие, вещающее о себе в третьем лице? – ляпнул Август, не успев затормозить.

Глаза Лео сузились, но спокойствие его не поколебалось. Брат всегда был таким.

Лео достал мобильник и набрал чей-то номер. Кто-то ему ответил.

– Скажи Харрису и Филлипсу собираться на прогулку, – произнес Лео.

Он нажал «Отбой», после чего вытащил из кармана сложенный листок бумаги и сунул Августу.

– Иди поешь, пока не устроил чего-нибудь похуже скандала. – Лео положил руку на плечо Августа и притянул его к себе. – Притворись, что жуешь курицу, – негромко добавил он. – Прикинься нормальным. Ты справишься, братец. Но помни – это не изменит твоей сути.

И Лео развернулся и направился на кухню.

Август не последовал за ним. Он стоял в коридоре, пока его сердце не утихомирилось, а затем пошел искать свою скрипку.

Когда дверь кабинета Харкера открылась, солнце уже село – последние отсветы растеклись по небу фиолетовым закатом. Кейт сидела у кухонного стола, и не из ученического усердия – домашнее задание было давно сделано, – а из упрямой решимости. Она твердо намеревалась поговорить с отцом. Он избегал ее целую неделю, с того самого момента, как черная машина доставила ее сюда в глухой предрассветный час.

Когда они прощались в первый раз, Кейт исполнилось пять лет. Город рвало на части, а она всхлипывала, потому что не хотела покидать дом.

Он усадил ее в салон, пристегнул и взял ее лицо в свои ладони.

– Моя дочь не плачет, – сказал Харкер.

И слезы Кейт сразу же высохли.

А когда она вернулась после заключения перемирия, Харкер произнес следующее:

– Смотри, чтобы я гордился тобой.

Но она его в чем-то разочаровала.

А вот теперь Кейт снова была здесь. Да. И на сей раз она своего добьется.

Однако фраза Шарлотты продолжала мучить ее.

«Харкер отослал ее, потому что не мог на нее смотреть».

Неправда! Он просто до сих пор не понял, что Кейт – уже не та маленькая девочка, которую он отослал двенадцать лет назад. Та Кейт выпускала букашек, вместо того чтобы убивать их, и боялась темноты. Кстати, она уже не та девчонка, которую привезли шесть лет назад. Та Кейт рыдала, когда ей снились кошмары, и ее тошнило от вида крови.

Она не слабачка, как ее мать!

Она не сломается и не попытается скрыться в ночи!

Она – дочь своего отца!

Кейт застыла, повернув голову так, чтобы расслышать тяжелую поступь Харкера по паркетному полу.

Она ждала и слушала, как шаги двинулись не к ней, а прочь. Она даже различила звук вызванного лифта, шорох его прибытия и то, как он поехал вниз.

А потом в пентхаусе воцарилась тишина.

Кейт встала и собралась последовать за отцом, но обнаружила, что в дверях замер Слоан.

На улицах уже стемнело, и сейчас Слоан казался более реальным и материальным. Это раздражало. Скелет Слоана выступал из-под кожи, как гигантский синяк, а зубы выглядели еще длиннее и серебрились, как ножи.