Зона заражения-2 - Александр Афанасьев

Бетонированная площадка сверкала новой побелкой и огромной буквой Н, выписанной фосфоресцирующей краской, на ней хозяина ждала охрана, похожая в своих современных, выкрашенных в белый цвет защитных доспехах на бойцов армии Империи из «Звездных войн». Но среди встречающих не было ни одной его наложницы, ни одного из его сыновей. Даже Искандер, его любимец, которому он доверил все финансовые операции, не пришел.

И амир Ислам знал, почему это так.

Он вышел из вертолета, ветер от останавливающих свой бег лопастей трепал волосы. По заведенному порядку к нему сначала подошел старший смены охраны, отрапортовал, что все идет нормально и за время его отсутствия никаких ЧП не произошло. Следующим был Гульбеддин, он отвечал за рабов и за состояние тех маковых полей, которые росли в Папском вилайете на тех землях, которые относились к придомовому участку.

Гульбеддин сообщил, что пришлось казнить двух рабов, потом начал что-то путано рассказывать об опять появившемся маковом жуке, о том, что растения дважды опрыскали хлорофосом, и о том, что у соседа, амира Хусейна, погибла как минимум треть урожая, и, наверное, это от него пришли жуки, потому что он пожадничал денег на осеннюю обработку почвы. Но амир Ислам только раздраженно махнул рукой и ускорил шаг, не желая это слушать.

Остановившись на пороге своего дома, амир Ислам огляделся. Все было на месте – и все было чужим. Ему вдруг пришел в голову вопрос: зачем он сюда вернулся?

Волчий вой да лай собак,

Крепко до боли сжатый кулак,

Птицей стучится в жилах кровь,

Вера да надежда, любовь.

«За» голосуют тысячи рук,

И высок наш флаг.

Синее небо да солнца круг,

Все на месте, да что-то не так.

Зачем…

Было такое ощущение, что в доме – покойник.

Потом он плюнул на мраморный пол, чего до этого никогда не делал – и начал подниматься по лестнице наверх. В конце концов, у него теперь было собственное государство. И он мог делать в нем все, что хотел…

В небе над нами горит звезда,

Некому кроме нее нам помочь,

В темную, темную, темную

Ночь…[168]

Несколькими часами позднее амир Ислам, сидя за плетеным столом на веранде третьего этажа, протянул руку, нащупал стакан с чаем – ледяным, с наколотым льдом, на американский манер, как он любил…

И подумал, что надо опасаться мечтать – мечты могут и сбыться.

Он никогда и никого не любил в своей жизни, кроме одной женщины – русской, принявшей ислам. Эту юношескую любовь он пытался забыть, и не раз, – но не мог. В США, в студенческом городке, он пользовался бешеной популярностью – сын банкира с Ближнего Востока, при этом европеизированный, да и внешне он был красив, тонкие черты лица, черные, как смоль, внимательные глаза, подтянутая фигура – наверное, если бы кто-то писал портрет молодого арабского принца, получилось бы нечто подобное. Половина женского населения кампуса и даже кое-кто из преподавателей мечтали затащить его к себе в постель, потом женить и до конца жизни ни в чем не нуждаться. Он не помнил их… четко помнил тела, белые, черные, шоколадные, загорелые и белые, как фламандское полотно – но не помнил лиц. Они – каждая – пытались показать все, на что они способны, но после каждой такой ночи оставались усталость, опустошенность, сырость и неприятный запах. Хотелось как можно скорее сходить в душ и навсегда забыть. Ни одну из этих кафир, умелых телом, но пустых душой, нельзя было сравнить с той русской, которой он каждый раз отдавал всего себя, но при этом его не становилось меньше.

Ни Бейрут, ни то, что произошло потом, ни страшная война, в которой погибли его братья, а сам он оказался в совершенно чужом для него месте, не вытравили из его памяти его любовь. Он начал все сначала и добился успеха… это было несложно, учитывая, что средний уровень интеллекта военного амира лишь немного превышает уровень интеллекта осла. Поскольку он никогда не добился бы уважения, будучи холостяком, он завел себе наложниц и одарил каждую из них детьми, он пытался поступать с ними по справедливости, но понимал, что это невозможно. В шариате сказано, что мужчина, желающий быть справедливым по отношению к своим женам, должен уделять им равное внимание и в равной степени одаривать ласками, а если он отказывает какой-либо из жен в ласке на протяжении трех недель, она имеет право подать на развод. У него не было жен, одни наложницы, за которых он заплатил деньги, но и они… если бы были женами, имели бы полное право подать на развод…

«Шариат есть шариат, – цинично подумал он, – тут головной болью не отговоришься…»

Ибо если каждая ночь есть пустота и ты ждешь ее с затаенным страхом – рано или поздно возникнет вопрос и о смысле жизни. И никакими ибадатами эту пустоту не заполнить.

Он всегда знал о том, что русская жива, и более того, он знал, как она живет. Ее жизнь пугала его уже тогда, а сейчас пугала его еще больше. Это совмещение самого радикального из вариантов ислама, того самого, который отец называл «безумным», таким, какой хуже любого неверия и разврата, не укладывалось в его голове и, само собой, не оставляло никаких шансов на восстановление отношений. Он мог бы полететь в Москву или куда-то еще… но, подойдя к ней, он покрыл бы себя позором, а если бы услышал отказ – позор был бы двойным.

Он до сих пор помнил те свои последние дни в Бейруте…