По ком звонит колокол - Эрнест Хемингуэй

В тот самый вечер в отеле Гэйлорда в Мадриде собралосьбольшое общество. К воротам подкатила машина с замазанными синей краскойфарами, и человек небольшого роста в черных кавалерийских сапогах, серыхбриджах и коротком, сером, доверху застегнутом кителе вышел из машины, ответилна салют часовых у дверей, кивнул агенту секретной полиции, сидевшему законторкой портье, и вошел в кабину лифта. В мраморном вестибюле тоже было двоечасовых, они сидели на стульях по обе стороны входной двери и толькооглянулись, когда маленький человек прошел мимо них к лифту. На их обязанностилежало ощупывать карманы каждого незнакомого лица, входившего в отель,проводить рукой по его бокам и под мышками, чтобы проверить, нет ли у негооружия. Если оружие было, его надлежало сдать портье. Но коротенького человечкав бриджах они хорошо знали и только мельком взглянули, когда он проходил мимоних.

Когда он вошел к себе в номер, оказалось, что там полнонароду. Люди сидели, стояли, беседовали между собой, как в великосветскойгостиной; мужчины и женщины пили водку, виски с содовой и пиво, котороеналивали в стаканчики из больших графинов. Четверо мужчин были в военной форме.На остальных были замшевые или кожаные куртки с замками-молниями, а из четырехженщин три были в обыкновенных простых платьях, а на четвертой, черной и невероятнохудой, было что-то вроде милицейской формы строгого покроя, только с юбкой, исапоги.

Войдя в комнату, Карков прежде всего подошел к женщине вформе, поклонился ей и пожал руку. Это была его жена, и он сказал ей что-топо-русски так, что никто не слышал, и на один миг дерзкое выражение, с которымон вошел в комнату, исчезло из его глаз. Но оно сейчас же опять вернулось, кактолько он заметил красновато-рыжие волосы и томно-чувственное лицо хорошосложенной девушки, и он направился к ней быстрым, четким шагом и поклонился.Жена не смотрела ему вслед, когда он отошел. Она повернулась к высокомукрасивому офицеру-испанцу и заговорила с ним по-русски.

— Твой предмет что-то растолстел за последнее время, —сказал Карков девушке. — Все наши герои стали толстеть с тех пор, как мывступили во второй год войны. — Он не глядел на человека, о котором шла речь.

— Ты меня завтра возьмешь с собой в наступление? — спросиладевушка. Она говорила по-немецки.

— Не возьму. И никакого наступления не будет.

— Все знают про это наступление, — сказала девушка. — Нечегоразводить конспирацию. Долорес тоже едет. Я поеду с ней или с Карменом. Массанароду едет.

— Можешь ехать с тем, кто тебя возьмет, — сказал Карков. — Яне возьму.

Потом он внимательно посмотрел на девушку и спросил, сразустав серьезным:

— Кто тебе сказал об этом? Только точно!

— Рихард, — сказала она тоже серьезно.

Карков пожал плечами и отошел, оставив ее одну.

— Карков, — окликнул его человек среднего роста, у которогобыло серое, обрюзглое лицо, мешки под глазами и отвисшая нижняя губа, а голостакой, как будто он хронически страдал несварением желудка. — Слыхали приятнуюновость?

Карков подошел к нему, и он сказал:

— Я только что узнал об этом. Минут десять, не больше.Новость замечательная. Сегодня под Сеговией фашисты целый день дрались сосвоими же. Им пришлось пулеметным и ружейным огнем усмирять восставших. Днемони бомбили свои же части с самолетов.

— Это верно? — спросил Карков.

— Абсолютно верно, — сказал человек, у которого были мешкипод глазами. — Сама Долорес сообщила эту новость. Она только что была здесь,такая ликующая и счастливая, какой я ее никогда не видал. Она словно всясветилась от этой новости. Звук ее голоса убеждал в истине того, о чем онаговорила. Я напишу об этом в статье для «Известий». Для меня это была одна извеличайших минут этой войны, минута, когда я слушал вдохновенный голос, вкотором, казалось, сострадание и глубокая правда сливаются воедино. Она всясветится правдой и добротой, как подлинная народная святая. Недаром ее зовут laPasionaria[100].