Война за океан - Николай Задорнов

Эти мысли, родившиеся у Нельсоновской колонны и на заседаниях парламента, не оставляли Муравьева и у берегов Байкала. По пути к Кяхте, а оттуда к Шилке он часто думал о том, что отрубит когти врага на берегу Тихого океана, нежданно и негаданно явив врагу силу сибирских батальонов. Он даст врагу кровавый бой!

Стало светлее. Подул ветер. Огромная береза проплыла над каретой, а над ней быстро неслись золотистые облака в синем предрассветном небе.

В Англии Муравьев был недолго, но он успел схватить живым своим умом многое. Англичане весьма интересуются не только делами на Ближнем Востоке, но и тем, что происходит на Тихом океане. Они широко осведомлены обо всем, что делается на всех морях.

В Лондоне Муравьев узнал, что Хилль благополучно вернулся в Англию и пишет книгу о Восточной Сибири.

— У них даже шпионы книги пишут, поди попробуй придерись к нему! — говорил он жене. — Докажи, что он шпион!

Муравьев понимал, что Хилль по-своему действовал очень добросовестно. Он — трудолюбивый шпион, а не шпион-чиновник, который, чуть найдет «крамолу», сразу сделает донос! И все! Хилль прожил в Иркутске почти полгода, сжился с обществом, присмотрелся ко всему, проехал в Охотск и тоже действовал не торопясь, заводя знакомства. Потом жил на Камчатке. Конечно, англичане получили от него обстоятельную информацию.

В одном из лондонских журналов Муравьев прочел отрывки из книги Хилля. Почувствовалось, что Хилль как бы понимает величие России и ее народа. Ни одной насмешки над русскими, с искренним уважением описан Муравьев. Но Хилль подчеркнул, что канцлер России Нессельроде депешу с приказанием губернатору Восточной Сибири оказывать Хиллю всяческое содействие прислал не самому губернатору, а ему, английскому путешественнику, на почту, в Иркутск.

И очень метко сказано об офицерах в Охотске; это он о болтуне Лярском, и Поплонском, и Гаврилове, Григорьеве, но не называл фамилий. Что строят фантастические планы, а сами пьют, и что вряд ли русские разовьются, если будут так пьянствовать.

Метко! Муравьев сам это знал и разогнал давно эту компанию.

Как оказалось, Хилль даже прочитал в Лондоне публичную лекцию о Восточной Сибири.

Муравьев решил встретиться с Хиллем, тем более тот в свое время говорил, что рад был бы видеть его у себя в Лондоне. Конечно, Хилль о своих намерениях не проболтается. Он будет продолжать выдавать себя за писателя и исследователя, но Муравьев недаром держал под своим наблюдением полтораста важнейших государственных преступников. У него выработалась особая наблюдательность. «С Бестужевым^[61] и Трубецким справляюсь прекрасно, другом их и покровителем считаюсь! Неужто с англичанином сплохую? Эти декабристы опасней любого из них!» — рассуждал он.

В штатском платье, легкий, сытый, оживленный, радующийся встрече, Муравьев явился к Хиллю. Вообще Николай Николаевич чувствовал себя в Лондоне как рыба в воде.

У Хилля особняк с застекленными террасами. В комнатах масса мелких китайских безделушек и больших деревянных резных фигур. Множество цветов и в саду, и в горшках. Некоторым цветам Муравьев и названия не знал. Это какие-то редкие экземпляры, вывезенные из экзотических стран.

Муравьев пожаловался, что покидает пост губернатора Восточной Сибири, что очень огорчен ходом дел, ничего не удается осуществить. «Не посрамлю графа Льва Алексеевича Перовского — моего наставника и учителя. С декабристами я революционер, а со шпионами и сам…» — думал Муравьев, глядя, как Хилль, кажется, принимает все его жалобы и очень осторожные намеки на недовольство русским правительством за чистую монету.

Желая расположить к себе Хилля, Муравьев, как бы в припадке дружеской откровенности, выболтал ему один-другой незначащие секреты о Сибири.

Но Хилль сам собаку съел на таких делах. Однако, когда Муравьев сказал, что дело с Камчаткой не движется ни на йоту, что все планы по этой части остались пустыми декларациями, выражение надменности и самодовольства прорвалось на сытом и светлом лице Хилля. Он словно хотел сказать: «О вы, русские! Зачем вам досталась такая большая и прекрасная страна!»

«Смотри, смотри, — думал Муравьев, — цыплят по осени считают!»

Хилль не очень доверял Муравьеву. Он слыхал, да и сам убедился, что это хитрый человек, и держал с ним ухо востро. Да Муравьев и не надеялся выведать у него какие-нибудь секреты. Он лишь старался уловить общий дух времени, взгляды англичан, знающих проблемы Восточной Сибири. У Муравьева были свои понятия о том, как надо узнавать намерения врага. Иногда достаточно просто поговорить о посторонних предметах, чтобы о многом догадаться. У Муравьева уже складывался в голове доклад о поездке в Англию, который представит он государю. Со всей энергией человека, вооружившегося тысячами фактов, которых никто в России не знает и знать не хочет, он толкнет на основании лондонских разговоров амурское дело вперед. Да, у нас знают, что надо сведения о России привозить из-за границы! И эти сведения ценят в тысячу раз больше. Скажи это же самое свой русский — грош цена. А чуть только заикнется иностранец — сразу спохватятся. Право, стоит свое мнение выдавать за иностранное.

Прибыв в Петербург, Муравьев начал энергично действовать. Он был принят великим князем Константином, а потом и наследником. Он излагал сыновьям царя все свои соображения о великом будущем России на востоке, просил содействия амурскому делу, благодарил за оказанное покровительство и поддержку на прошлых комитетах по этому вопросу и этими осторожными похвалами заложил своей рукой, как он полагал, краеугольный камень. Муравьев дал понять и Александру, и Константину, что уйдет в отставку, если ему не разрешат занять Амур. И он много говорил об Англии и англичанах.

Теперь, по дороге в Кяхту, и потом — в станицу Бянкино, что стоит на реке Шилке, в ее верховьях, выше Шилкинского завода, Муравьев с удовольствием вспоминал и свое путешествие по Европе, и как он потом со всей энергией встал на защиту амурского дела в Петербурге.

Теперь есть высочайшее повеление. Вперед! Построено сто барж. Ждет тысяча людей. Готова артиллерия, конница. Все сформировано из сибиряков. А в Иркутске известие о том, что государь разрешил плыть по Амуру, получено было до приезда Муравьева. Слухи распространились. Вся Сибирь пришла в движение. Подъем духа, кажется, не столько вызван войной, сколь движением на Амур.

Когда Муравьев вернулся, его встречали в Иркутске, как царя. Купечество по всей Сибири подносило ему хлеб-соль, читали стихи, устраивали молебны за успех амурского дела.

Сдвиг был явный! Но кто дал толчок всему этому?