Война за океан - Николай Задорнов

— Что он так скупится вином? — говорил Подобин.

Возвратившись домой, Бошняк вымыл руки под рукомойником и сказал, вытирая их полотенцем и обращаясь к лежавшему на койке больному Гаврилову:

— Возим солонину из Гамбурга! Как наша Компания заботится о процветании колоний на Тихом океане!

— Да что солонину! Все продукты берут в немецких портах! — заметил Гаврилов.

— И с немецкими продуктами идем открывать и благодетельствовать Японию. Вот наша политика — наплюй на своих!

Клинковстрем лежал на спине, закрыв глаза, и не возражал. Он не был офицером флота, как другие капитаны компанейских судов. Он давно служил в Компании, он наемный шкипер. Но он честно служит. Он привык исполнять и слушаться приказаний правления. Он вообще привык исполнять приказания. Офицеры вот говорят, что дурно покупать мясо в Гамбурге. Ведь он брал продукты там, где ему было приказано и где вообще их брали все суда. Что бы делали мы, если бы не запаслись в Гамбурге? Зачем это самолюбие сейчас? Будет время, и все тут будет свое. Клинковстрем верил в это. Но сейчас надо считаться с обстоятельствами.

Подул ветер с моря. Ночью началась оттепель. Чуть свет Бошняк пошел в казарму. Мела такая метель, что, казалось, вся земля бежит навстречу. В бараке голодные, исхудавшие люди по очереди грелись у печки, иногда спорили из-за места. На нарах вповалку лежали больные. На работу они давно не выходили.

— Здравия желаю! — кричит умирающий.

— Кричит, как на смотру, — заметил Подобин.

— Ваше благородие! Согреться бы…

Прахом пошли все замыслы Невельского. Он ставил тут пост, чтобы искать отсюда внутренние пути на Амур и угодья, брошенные древними земледельцами на реке Самарге. Вдоль берега моря идти весной и занимать южные гавани. Но теперь никакие исследования невозможны. Приказания и мечты Невельского забыты. Цель одна — как-нибудь дожить до весны.

С «Николая» принесли на носилках еще троих. А пурга воет не переставая. В такую погоду всегда прибавляются больные. Приехали Парфентьев и Беломестнов. Они ничего не добыли. Нет и ворон — нечего стрелять. Остается лишь бочка гамбургской солонины. Клинковстрему стало хуже, он не встает. Бошняк, Подобин и финн-матрос рубят дрова, укрывшись за бараком от ветра.

— Проклятое полено, поставишь его, а ветер валит, — ворчал Подобин.

А как мечтал Николай Константинович о Самарге, ему наяву мерещились поля, забытые и заросшие, с прекрасной почвой!

Бошняк удивлялся, как сам он не заболел до сих пор. Ради больных отказывал себе во всем, в чем только возможно, уменьшал свои порции сахара, хлеба брал поменьше. Часто голод мучил его, тогда он съедал всю порцию, а потом чувствовал себя виноватым перед умирающими. Ему казалось, что он съедает чужое, что человек мог бы не умереть, отдай он ему свой кусок. Иногда Бошняк набирался духу и терпел, отдавая половину своей порции кому-нибудь из самых тяжелых.

Теперь, когда последние силы покидали людей, когда в мороз и в многодневную пургу они, как приговоренные, не двигались никуда от печки, вся их надежда была на своего лейтенанта.

Близилась весна, самое страшное время для цинготных. Бошняк знал закон Амурской экспедиции — не давать людям падать духом, выгонять их на работу, заставлять трудиться и веселиться, занимать ум и руки. Он долго и честно соблюдал это правило. Но теперь люди так изголодались, что приказания и окрики бесполезны.

На себя Бошняк надеялся. Он был уверен, что с ним ничего не случится, что раз на него наложены иные наказания, то раньше времени бог смерти ему не даст. Он не щадил себя. И в самом деле все обходилось благополучно.

— Ваше благородие! — заговорил Подобин. Матрос бросил топор и стоял, тяжело дыша. — Скажи, ваше благородие… Почему у компанейских на «Николае» все есть… а у нас на казенном «Иртыше» нет ничего? Казна, что ль, бедна?

— Потому, что о нас позаботился Буссэ. А он хочет насолить, братец, Невельскому, чтобы показать, что капитан твой ни на что не способен и что у него команда мрет.

Подобин вздохнул и как-то странно поморщился. Казалось, он не совсем верил в это объяснение или желал какого-то иного, быть может утешительного, ответа. Он нагнулся и взял топор. Бошняк поднял свой, и поленья снова стали разлетаться в стороны. Вышел маленький матрос Стукалов и сказал, что хочет пособлять. Он тоже больной, но покрепче других.

Занося в барак очередную охапку дров, Бошняк сказал, что сегодня опять все получат по чарке водки. Люди оживились. Двое больных вызвались пилить дрова. Все с любовью и надеждой смотрели на своего офицера. Они видели в нем молодого, сильного, быстрого и отзывчивого человека с необыкновенным здоровьем. Вот кого не берет ни мороз, ни голод. Все удивлялись: какой на вид неженка, а ловкий, подвижный, не боится черной работы. Взгляд у него всегда горячий. «Где он силы берет?» — не раз думал Подобин.

— Значит, есть у них вино, — раздался чей-то голос из глубины барака. — Что же они жалели, ваше благородие! Вон помирать-то к нам идут, а ведь у них бочки стоят, я сам видел. Сдохнут на вине.

«Мерзавец Буссэ, — думал Бошняк. — Играет этими святыми жизнями. Они для него как фигуры в шахматной игре! Сколько смертей будет в экспедиции, столько минусов Невельскому, столько шансов на его уничтожение! Он, верно, надеется, что уж теперь Геннадий Иванович будет опозорен. О люди, люди мои! Неужели все они умрут у меня на руках?»

Пурга пробушевала неделю. Наступили солнечные дни. Вино и солонина ненадолго приободрили людей. Однажды Подобин взял ружье и отправился стрелять ворон и появившихся белок. Не дойдя до опушки леса, он повернул и пошел обратно. Когда матрос подошел к бараку, Бошняк, случайно вышедший ему навстречу, заметил, что матрос бледен. Подобин прошел в барак и лег на нары. Ночью Бошняка разбудили.

— Что случилось?

— Иван просит вас к себе, ваше благородие, — сказал казак Беломестнов.

В бараке тускло горела лучина. Воздух душный, спертый и сырой.

— Я помираю, Николай Константинович, — прошептал Подобин. — Вот деньжата. У меня есть семья… дети…

— Да ты не умрешь! — сдерживая отчаяние, воскликнул Бошняк.

— Помираю, — тихо ответил Подобин. — И скажи, как будешь в Петровском…

Утром Бошняк сам долбил ему могилу.

Он видел, что солдаты и матросы помирают молча, без протеста, как бы понимая, что выполняют долг, без ропота.

«Я больше не могу, не могу, — в отчаянии думал Бошняк, держа в руке лом и глядя на полосатую черно-белую стену глины и перегноя, — видеть гибель этих святых людей! Боже мой! — Он зарыдал, бросил лом и присел, закрывая лицо руками. — За что? Ведь мне только двадцать три года!»

Вокруг лес, скалы, снег. Бухта — как равнина, окруженная гранитной стеной. Вид холодный, угрюмый. Корабли в снегу. На «Николае» дымятся трубы.

«Экипаж «Иртыша» погибает, — думает Бошняк. — Гибнут герои многих походов».