Великие истории любви. 100 рассказов о большом чувстве - Ирина Мудрова

Итальянский еврей по происхождению, художник Модильяни переехал в Париж в 1906 году, чтобы брать уроки художественного мастерства у именитых французских живописцев и заявить о себе, как о молодом, талантливом творце. Модильяни был неизвестен и очень беден, но лицо его излучало такую поразительную беззаботность и спокойствие, что Ахматовой он показался человеком из странного, непонятного ей, непознаваемо иного мира.

Гумилев привел молодую жену в «Ротонду» — кафе, где собиралась вся художественная и литературная богема Парижа. Там ее и заприметил Модильяни. «Я была просто чужая, — вспоминала Анна Андреевна, — вероятно, не очень понятная… женщина, иностранка».

Изящный, аристократичный, чувствительный, Амедео отличался особой экстравагантностью, которая сразу бросилась в глаза русской девушке. Она вспоминала, что в первую их встречу Модильяни был одет в желтые вельветовые брюки и яркую, такого же цвета, куртку. Вид у него был нелепый, однако художник так изящно мог преподать себя, что казался элегантным красавцем, словно одетым в самые дорогие наряды по последней парижской моде. В тот год ему едва исполнилось двадцать шесть лет.

Художник осторожно попросил у Ахматовой разрешение написать ее портрет. Она согласилась. Так началась история страстной, но недолгой любви. Всего в 1910 было несколько мимолетных встреч.

В те годы Моди был ужасающе беден. Настолько, что, когда однажды пригласил Ахматову в Люксембургский сад, не в состоянии был оплатить стул, на котором можно было посидеть. И они беседовали на бесплатных скамейках, предназначенных для бедняков. И вот что еще поразило юную Ахматову в 26-летнем художнике: «Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества».

Вопреки всем невзгодам, несчастьям, неустроенности и нищете, Модильяни не говорил с Ахматовой «ни о чем земном, и никогда не жаловался. Он был учтив, но это не было следствием домашнего воспитания, а высоты духа. Я ни разу не видела его пьяным, и от него не пахло вином». А ведь именно в тот период он пытался найти забвение и решение своих проблем в рюмке.

После возвращения в Петербург Ахматова продолжала писать стихи и поступила на историко-литературные курсы. Некоторое время супруги жили в Слепневе, близ Бежецка. Там у матери Гумилева Анны Ивановны было небольшое имение. А потом Николай Гумилев, с нетерпением дождавшись осени, уехал в начале сентября в Африку (всего-то ведь прошло два месяца после их возвращения из Парижа), пообещав вернуться только к следующей весне и дав Анне, которая была тогда в Киеве у матери, телеграмму: «Если хочешь меня застать, возвращайся скорее, потому что я уезжаю в Африку».

Муж уехал. Анна вернулась в Киев, а с января поселилась в Царском Селе. Молодой жене, которую все чаще называли «соломенной вдовой», было одиноко. И будто бы читая ее мысли, парижский красавец вдруг прислал пылкое письмо, в котором признался, что не может забыть ее и мечтает о новой встрече. Письма стали частыми, и в каждом из них Модильяни признавался в любви.

Ахматова писала стихи, ездила в Петербург, вхожа была в разные знаменитые дома. Ее талант заметили мэтры тогдашнего поэтического бомонда — Вячеслав Иванов, Сергей Маковский. Тонкое поэтическое чутье и талант Ахматовой дал ей возможность говорить о любви, грусти, ревности, надежде правдиво и… прочувствованно. Некоторые исследователи склонны полагать, что вдохновением для молодой поэтессы служили реальные, пережитые чувства. «У Ахматовой под строками всегда вполне конкретный образ, вполне конкретный факт, — пишет В. Срезневская, — хотя и не называемый по имени». Ахматову начинают печатать.

В марте 1911 года Гумилев вернулся из Африки. Вскоре после его возвращения у супругов произошла крупная ссора. И вот, в самый разгар первых своих, таких важных для нее, поэтических успехов Ахматова вдруг совершает странный и своевольный поступок: она одна уезжает в Париж — к тому, чей голос так неотвязно звучал весь этот год у нее в душе и так ясно слышен в ее стихах… Она уезжает к Амедео Модильяни. Так внезапно уехав во Францию, она провела там долгих три месяца. Она отправилась в Париж одна. Это было началом краха их с Гумилевым брака. Это был апогей их с Модильяни любви. Встречи с Модильяни в этот приезд становятся регулярными.

От друзей, побывавших в Париже, Ахматова знала, что Дедо, как называли близкие Модильяни, пристрастился к вину и наркотикам. Художника угнетали нищета и безнадежность. Амедео она увидела совершенно иным. Худой, бледный, осунувшийся от пьянства и бессонных ночей в кругу своих любимых натурщиц, Дедо резко постарел сразу на много лет. Он отрастил бороду и казался теперь почти стариком. Однако он, как и раньше, обжигал ее таинственным, пронзительным взглядом.

Модильяни подарил Анне Андреевне незабываемые дни, которые остались с ней на всю жизнь. В тот год влюбленные не думали о вечной разлуке. Они были вместе. Он — одинокий и бедный итальянский художник, она — замужняя русская женщина.

Они гуляли по ночному Парижу, по старинным, темным улочкам, а однажды даже заблудились и пришли в мастерскую художника лишь под утро. Иногда у него появлялись деньги, и тогда он был особенно щедр на «праздник»: дальние прогулки-поездки в Булонский лес и парк Бют-Шамон, кафе… Бродить по ночному Парижу — его любимое занятие. «Модильяни любил ночами бродить по Парижу, и часто, заслышав его шаги в сонной тишине улицы, я подходила к окну и сквозь жалюзи следила за его тенью, медлившей под моими окнами».

Ахматова вспоминала, что никогда не видела Амедео пьяным. Лишь однажды, накурившись гашиша, он лежал и в растерянности держал ее руку, повторяя: «Sois bonne, sois douce» — «Будь доброй, будь нежной». «Но ни доброй, ни нежной, — добавляла поэтесса, — я с ним не была».

Днем Модильяни водил Анну Андреевну по музеям, особенно часто они заходили в египетский подвал Лувра. Амедео был убежден, что лишь египетское искусство может считаться достойнейшим. Художник отвергал прочие направления в живописи. Русскую подругу он изображал в нарядах египетских цариц и танцовщиц.

Модильяни рисовал Анну. В крохотной, заставленной холстами комнатке Ахматова позировала художнику. В тот сезон Модильяни нарисовал на бумаге, по словам поэтессы, более десяти ее портретов. Однако Ахматовой пора было вернуться в Россию. Было прощание, последняя их прогулка, были слезы, и был, похоже, тяжкий разговор на вокзале — она замучила его, истерзала, и он ушел. Когда Ахматова, покидая Париж, прощалась с художником, тот отдал ей свертки рисунков, как всегда подписанных коротким словом: «Моди». В переводе с французского это означало «проклятый». Амедео настойчиво просил повесить их в комнате Анны на родине. Но она спрятала рисунки итальянца в надежное место. Позже она утверждала, что рисунки его сгорели в 1917 году в Царском Селе, как и его письма. Лишь единственный рисунок работы Амедео Модильяни до последних дней висел у нее над изголовьем кровати. В 1963 году вышел в свет сборник Ахматовой «Бег времени». Как иллюстрацию для обложи этого своего прижизненного полного сборника поэтесса выбрала свой портрет, нарисованный когда-то давно в мастерской на улице Бонапарта ее дорогим Модильяни.

Осенью 1993 года на Венецианской биеннале современного искусства впервые состоялась выставка работ Модильяни из коллекции друга и первого собирателя произведений Александра Поля. Там 12 рисунков были узнаны как изображения Ахматовой. Эти рисунки стали подтверждением любви Модильяни и Ахматовой.