Записки экспедитора Тайной канцелярии - Олег Рясков

– Поспешай, – отдал Ушаков письма посыльному и добавил, словно обращаясь к самому себе: – Хотя, может быть, это уже и ни к чему.

Он сидел перед камином и жег бумаги, швыряя их в жадный огонь. В комнате не осталось почти ничего, кроме клетки с попугаем. В углу музыканты играли менуэт. Слуги выносили последние вещи. Ушаков заметил вошедшего Ивана, но не выказал ни малейшей радости или удивления, словно и не посылал его за тридевять земель на опасное и ответственное задание.

– А, это ты. Садись, Самойлов, – Андрей Иванович обвел залу потухшим взглядом, – жизнь имеет обыкновение меняться… и не всегда в лучшую сторону.

– Я слышал, Тайная канцелярия распущена.

– Указом свыше отправлен на иную службу, – очередная бумага полетела в камин.

– Ваша светлость, – учтиво склонился перед хозяином верный слуга Федор, – птицу берем?

– А как же? – словно проснулся Ушаков. – Друзей не бросают!

Он громко хлопнул в ладоши и прогремел «Спасибо!», давая понять музыкантам, что не нуждается больше в их услугах. Затем молча налил водки в две рюмки, подал одну Ивану. Они выпили, не чокаясь.

– За Вангувером нашим, похоже, охота началась. Масоны прознали, кто увел золото Фалинелли…

Андрей Иванович посчитал важным и должным сказать об этом Ивану. По всему выходило теперь, что напрасно спешил наш герой доложить о выполненном поручении – гораздо важнее ему быть сейчас с той, которую оставил в далеком иноземном форте. Любимой опять грозит опасность, а Родине его, Иванова, служба, похоже, больше не нужна.

– Прощай, Иван, – промолвил Ушаков, – бог даст – свидимся.

Самойлов хотел сказать что-то ему в утешение, но не нашел слов. Да и как утешишь волевого, сильного, недюжинного ума человека, ясно осознающего, что после высокого взлета падение будет неминуемым и очень глубоким. Таковы судьбы всех российских придворных – от сумы и от тюрьмы не зарекайся. А еще понимал Иван, что не опала горька Ушакову, а гибель любимого дела, которому он отдавал всю свою верную и благородную душу слуги Отечества. Разве есть на свете слова, способные врачевать эту боль? А унижать жалостью своего бывшего начальника и покровителя Самойлову совсем не хотелось. Поэтому он просто поставил на столик пустую стопку, почтительно поклонился и вышел.