Летающий джаз - Эдуард Тополь

— Не было никакого самоубийства! — яростно сказал мне Яков Мойер в сентябре 1980 года в Нью-Йорке.

Я изумился:

— Как это не было?

Мы сидели на Брайтонском бордвоке — Мойеру было шестьдесят четыре, а мне сорок два. В конце 1978 года я эмигрировал из СССР и прибыл в Нью-Йорк. Правда, никто на мое прибытие в США не обратил внимания. Это было обидно, ведь я прилетел сказочно богатым — у меня было восемь долларов, тридцать английских слов в словарном запасе, пишущая машинка «Эрика» с выломанными советскими таможенниками буквами и гениальный замысел для голливудского фильма о нашей эмиграции. Но за восемь долларов не купишь билет в Голливуд, а тридцатью словами не изложишь свой замысел даже бомжу в нью-йоркском сабвее. Я оказался на дне эмигрантского варева, булькающего в плавильном котле свалившейся в банкротство картеровской Америки. Инфляция, безработица, забастовки сабвея и автобусов, черные мусорные мешки до второго этажа вдоль всех нью-йоркских улиц. Однако, как поет Эдуард Хиль: «А нам не страшен ни вал девятый, ни холод вечной мерзлоты!» — нас, настырных ребят «семидесятой широты», прибыло в США столько, что уже через год мы стали открывать русские рестораны и аптеки в Бруклине, Квинсе и Манхэттене, сдавать экзамены на врачей и адвокатов, играть в симфонических оркестрах и даже давать сольные концерты в Карнеги-холле. Работавший в такси Борис Меттер финансировал газету «Новый американец» Сергея Довлатова и Евгения Рубина, а я стал главным редактором первой в США независимой русской радиостанции WWCS. И в поисках героев для цикла радиопередач «Легенды Брайтона» приехал на Брайтон-Бич, который в 1980-м еще не был той «Little Russia», как сейчас, хотя там уже жили тысяч десять, если не больше, советских эмигрантов. Одним из них был Яков Мойер, президент Ассоциации эмигрантов-ветеранов ВОВ. Я знал, что это мой герой, ведь именно под его руководством каждое Девятое мая советские старики-ветераны устраивали на Брайтоне военные парады и несли плакаты с требованием, чтобы Америка платила им такие же пенсии, какие она платит своим ветеранам Второй мировой войны.

Начал я.

— Яков, а это правда, что в июле сорок пятого года в Берлине тридцать тысяч немок сделали аборты?

Мойер нахмурился:

— Не понял. Мне сказали, что ты будешь создавать из меня легенду, а ты спрашиваешь про немецкие аборты.

Мы сидели на лавочке бордвока, и вся Атлантика, сиреневая от закатного солнца, тихо лежала у наших ног.

— Подожди, — ответил я, включаясь в его прилипчивую брайтонскую манеру сразу переходить на «ты», — я же еще не достал диктофон. Так было тридцать тысяч абортов? Или не было?

Глядя в океанскую даль своего прошлого, старик пожевал губами:

— Ты хочешь знать правду?

— Да, я хочу знать правду.

— Зачем?

— Потому что имею на это право. Два моих дядьки, Моисей и Исаак, погибли на той войне, им было по двадцать лет. В сорок втором бабушка получила сразу два извещения — оба пропали без вести. А до войны они носили меня на плечах. Я имею право знать правду.

— У них была твоя фамилия?

— Их фамилия Дворкины.

— Дворкины? — Мойер прищурился, глядя в Атлантику, словно пытаясь, как Черномор, вывести из ее глубины моих погибших дядек. Но после паузы покачал головой: — Нет, таких я не встречал.

Я подождал, но Мойер молчал, и я напомнил:

— Так что про аборты?

— Ладно… — произнес он. — Я скажу тебе правду. Мы в этом не участвовали.

— То есть? — не понял я.

— А как ты думаешь? — Он повернулся ко мне, и я впервые увидел так близко его глаза — карие и словно подернутые патиной желтизны. — Я мог прикоснуться к немке, если ее отец или брат сжигал в крематории мою сестру или мать? А? Я буду иметь эту немку? Или ты думаешь, они не стонали от кайфа, когда их имели наши солдаты? Нет, мы, евреи, в этом не участвовали.

— Ну-у… — протянул я. — Ты не можешь говорить за всех…

— Могу! — отрезал он и даже рубанул воздух левой рукой без двух пальцев. — Во-первых, я президент Ассоциации ветеранов войны. А во-вторых, я прошел со своей кинокамерой сначала от Бреста до Сталинграда, а потом обратно от Москвы до Берлина. Я могу говорить за всех.

— Секунду! — сказал я озадаченно. — Ты был кинооператором?

Мойер полез в боковой карман своего вытертого офицерского кителя, достал тонкую пачку документов и пожелтевших черно-белых фотографий с обтрепанными краями и молча протянул их мне. На фотографиях был он сам — молодой, в гимнастерке и в полушубке, но узнаваемый — с кинокамерой «Аймо» в руках и плечом к плечу с Романом Карменом, Сергеем Герасимовым и Ильей Копалиным — моими вгиковскими профессорами.

— Не понял… — произнес я в недоумении, вертя в руках его «корочку» оператора Центральной студии кинохроники. — Тут написано: Заточный Борис Ефимович. А ты Яков Мойер.

Он усмехнулся:

— Ты, между прочим, тоже не Тополь. Я еще в тридцать девятом, перед поступлением во ВГИК, взял себе псевдоним Борис Заточный. И под этим псевдонимом снимал свои учебные работы, а потом — когда забрали на ЦСДФ — свои фронтовые репортажи. И так оно и пошло… И только тут, в Америке, я вернул свою фамилию.

— О’кей, — я достал диктофон. — Давай начнем. Расскажи про свои первые фронтовые съемки.

Мойер покосился на мой «Панасоник» и спросил:

— А ты знаешь, как немцы признали свою вину в холокосте?

— Знаю, что признали. А что?

— А то! — назидательно произнес Мойер-Заточный. — Все говорят: «признали, признали». А как признали? Так вот, чтоб ты знал: в сорок пятом американцы выдавали им продовольственные пайки, но при одном условии: если ты придешь в кинотеатр и будешь весь день смотреть документальные фильмы про Дахау, Освенцим и Бухенвальд. Понимаешь? Хочешь получить жратву — смотри, что вы делали с людьми, не отворачивайся. И тогда в конце дня получаешь пайку. А не хочешь смотреть — сдохни с голода, других продуктов в Германии нет! А в деревнях, где нет кинотеатров, жителей возили на места массовых расстрелов пленных, давали лопаты и говорили: хотите паек, копайте… Понял? А ты говоришь «аборты»…