Война за океан - Николай Задорнов

Корсаков взял бумаги. Почерк у него отличный. Он прекрасно понимал желание Николая Николаевича. Ему очень понравилось, что даже Невельскому генерал спуску не дает. Вот что значит человек в силе и уверенно сидит на своем месте.

— Мешай дело с бездельем — с ума не сойдешь, Николай Матвеевич. Едемте к жене на дачу. У нее беспорядок ужасный, она упаковывается, вы простите нас, мы с ней люди простые, — говорил губернатор. Он повез Николая Матвеевича на весельном катере через реку.

— Плавание по Ангаре — прелесть! Смотрите, какая чистейшая вода, все время видно дно, до единого камешка. Даже неприятна такая прозрачность, как по воздуху движемся! Чувствуешь всю рискованность своего положения, — пошутил Муравьев. — На Байкале еще страшней, там целые скалы растут из глубины. Какое торжество природы! А какой чистейший воздух, какая ясность неба, какое солнце яркое! А ведь уж время быть холодам.

За живой изгородью с облетевшей листвой видны красная крыша дачи и застекленные крыши оранжерей.

Из дверей вышла стройная, темноволосая молодая женщина с высоким лбом, выдающимися скулами и римским профилем. Она в коротком пальто, у нее сильное выражение лица, открытый взгляд, узкая, длинная и энергичная ладонь.

Она держится царственно-просто и приветливо. Женственная улыбка, немного кокетства, но всего в меру. Чихачев млел втайне. «Парижанка сразу видна! Очень хороша, может быть не совсем красива, как на чей вкус. Но француженки всегда прекрасны, держаться умеют, как красавицы, хоть и собой не всегда хороши! Невольно поддаешься обаянию».

Екатерина Николаевна спросила про Екатерину Ивановну. Николай Матвеевич слегка покраснел. Губернаторша с интересом взглянула в его красивое лицо, словно стараясь прочесть на нем больше, чем он говорил.

Обеденный стол накрыт на террасе. За обедом Чихачев рассказывал.

Потом Муравьева показала ему свои оранжереи. Садовник, старик итальянец, и его помощница, толстая румяная русская девушка с большими черными глазами, несколько похожая на бурятку, очень довольная, как показалось Чихачеву, но застенчивая, приносили горшки с цветами.

Зимой Муравьевы собираются в Петербург, и если разрешат, то потом к родным в Париж. Поэтому Екатерина Николаевна все приводит в идеальный порядок. Цветы отправляются на зиму во дворец.

— Вот это, конечно, знакомо вам, — улыбнувшись, говорит молодая губернаторша, показывая Чихачеву в комнате с камином чучела птиц.

Николай Матвеевич не сразу понял.

— Ну как же! Ведь это амурский филин! — воскликнул губернатор. — А это орел! Хвосты орлов гиляки очень ценят.

«Да, хвосты орлов я видел, кажется, да не как следует, не до того было…»

Оказалось, что Екатерина Николаевна отправила несколько чучел амурских птиц и зверей в Париж к родным и там все поражались и в восторге от амурской фауны.

Это упоминание про амурских птиц и про Париж очень неприятно. Почувствовал, что, оказывается, как следует не знает Приамурья. Вот что значит люди высшего общества! Они знают все. А он там жил. «Мало все-таки я обращал внимания на все из-за голода и тягот». Ему стыдно стало, что он жил там совсем другой жизнью, все заботился больше о сухарях.

Много говорили о политике, об Англии и о событиях во Франции. Екатерина Николаевна поразила Николая Матвеевича, назвав современных французских политиков во главе с их императором^[26] «бестиями».

В ее словах проявилась неподдельная неприязнь. Можно было предположить, что у ее семьи какие-то свои счеты с Наполеоном… «Видно, старинный род! Графиня!» — подумал Николай Матвеевич, оставшись один и чувствуя, как он сегодня высоко вознесся. Похоже, что Екатерина Николаевна сама не раз видела Наполеона и чуть ли не знала его прежде.

Николай Матвеевич ночевал в застекленной беседке на диване. Утром Муравьев увез его в город. В корму катера погрузили горбатые сундуки, обитые клетчатой материей, портпледы, кожаные чемоданы, все какое-то особенное, модное, английское и французское.

Миша переписал письмо начисто. Ночь сидел, а сделал, молодец полковник!

В это же утро Муравьев написал в морское министерство и канцлеру, что Невельской сообщает — иностранные суда были у входа в Де-Кастри. От себя добавил, что флаги у судов нельзя было рассмотреть. Они были, кажется, синие.

«Пусть схватятся за голову! Только ложь и действует на правительство, как на глупцов — лжеромантика. Реализм дуракам непонятен. Дикарям, тупицам и чиновникам тоже. Видят в реализме подвох, крамолу, правда на них не действует, на наше правительство. Ври, Николенька! Синий флаг! А вот это подействует, все флаги пересмотрят по картинкам, какой синей».

Редко, но случалось, что Муравьев писал в рапортах небылицы, и всегда удивлялся, как хорошо это действует и как все терпят эти ничтожества. «А больше всего боятся иностранцев, как будто Россия существует не как самостоятельное государство, а только напоказ, для них, чтобы знали, мол, что у нас все не хуже, чем у них! «Подлецы», как величает их мой Геннадий Иванович».

Откуда-то с Байкала легкий ветерок приносит струю чистейшего горного воздуха.

«Какая природа, как мог бы жить человек в таком раю! А вот я стою, дышу, а думаю о подлецах… Невельской в ужасных условиях. Но мне не легче, чем ему, я уверен. Он все твердит — нужны суда паровые. Если бы его высочество великий князь Константин не был дитятей, то понял бы, что означают мои обращения. Компания ненавидит Невельского. А он их до того, что и тысячу пятьсот рублей жалованья не пожалел, отказался! Каков! Действительно, не маковое зерно!

Невельской велик в глазах Чихачева! Он хочет идти в Кизи? Пусть! На свой риск. Он пойдет, конечно. Он о двух головах. Я не разрешал, но если обойдется — отлично. Он самостоятелен. Исполать! Он — там, я — против Петербурга. Без меня он ноль. И он это отлично понимает. Он хитрый костромич, как мужик».

Сильные люди, с замечательным терпением всегда пробуждали у губернатора какое-то чувство, похожее на жестокость. Как ни бей, ни мори их, прямо, косвенно, они все вывертываются.

«Все живет, и меня хвалит, и клянется в любви. Может быть, такое же чувство испытывает наше полунемецкое правительство к русскому народу. Но к сожалению, народ не всегда выдерживает, чахнет, слабеет, теряет богатырскую силу».

Чихачев работал, писал письма, голова затяжелела, он снял сапоги, лег на диван и уснул. После целого года непрерывных разъездов и ночью и днем спалось особенно сладко. Проснулся и вспомнил, как спал в юрте, как ловил вшей на себе, шел сутками без куска хлеба.

Екатерина Николаевна уж несколько дней как переехала с дачи, вчера играла новые пьесы на рояле, и Николай Матвеевич был растроган.

Вчера опять расспрашивали его о Де-Кастри, и Муравьев название этой бухты произносил как-то особенно, с удовольствием. А Невельской еще не знал, какое название сохранить за заливом, французы назвали Де-Кастри, а туземцы зовут — Нангмар. Говорил, надо бы Нангмар, но придется Де-Кастри, так как будет напоминать в Петербурге об иностранцах. А ведь у нас согласятся продолжать лишь то дело, которое начали иностранцы. Похоже, тут его мнение сходится с муравьевским. А если иностранцы не начинали бы, то и нам незачем. Так и решили: Де-Кастри! Это, по словам Геннадия Ивановича, закон русского правительства. А тут все же названо по-французски, именем французского морского министра, назвал французский мореплаватель. Вот, мол, и останется у дураков на карте имя французского министра, и будут все и всюду, как вороны, повторять. Невельской уверял, что и южные гавани не дают занимать потому, что их еще англичане не описали. А вот когда опишут, тогда и мы схватимся. А кого будем винить? Кого? Да Невельского! Он упустил! Вали с больной головы на здоровую.