Судьба венценосных братьев. Дневники Великого Князя Константина Константиновича - Михаил Вострышев

Когда Константин Николаевич в начале царствования Александра III почти открыто стал жить со своей любовницей Кузнецовой, Константин Константинович, нежно любивший мать, отшатнулся от отца.

«Я не только не вишу всего ужаса своих чувств к родному отцу, но не могу и даже не хочу любить отца» (5 февраля 1883 г.).

Горькие слова сына — лишь минутный порыв под впечатлением страданий уязвленной матери. А вот неприязнь между Александром III и его дядей была непреходящей.

«Мне кажется, эти два человека непримиримо ненавидят друг друга, один другому не захочет уступить» (23 марта 1883 г.).

Отец неохотно каждый раз возвращался в Петербург из Крыма или путешествий по Европе: не только при императорском Дворе, но и во многих великосветских салонах его поджидали унижение и сплетни. Вернее, не унижение, а отсутствие обожания и угодничества, которые окружали его в годы правления старшего брата. Не то что он не мог жить без раболепствования перед ним — ему претило предательство великосветской публики, еще недавно пресмыкавшейся перед полудержавным властелином эпохи Александра II.

Внешние приличия в данной Богом семье Константин Николаевич соблюдал, но не выносил ханжества и экзальтированного мистицизма жены, ее по большей части мнимых болезней. Гораздо лучше он чувствовал себя на скромной даче любовницы, которая продолжала рожать ему внебрачных детей (к концу 1880-х годов их стало пятеро).

«Я любуюсь на нее^[59], как она, ни на что невзирая, любит Папа. Ей бы хотелось почаще его видеть в продолжение дня, а он приходит только утром поздороваться и завтракает да обедает с нею… Мне противно видеть, как он увлекается всякой юбкой и разглядывает красивых женщин» (7 июля 1883 г.).

Энергичный и умный государственный деятель, Константин Николаевич понимал, что отныне до конца своих дней останется не у дел, и это его бесило, бесило, что не только России, самому себе он уже не в состоянии помочь.

«Люди нынешнего царствования, начиная с Государя, ему невыносимы, он сердится, когда ему приходится бывать при Дворе. Все ему не нравилось: и урядники земской полиции, и верховые казаки, ездившие по дороге в Петергоф для охраны Государя, и мои сапоги, сшитые не по старинному образцу, а по новому, с закругленными носками» (22 июля 1888 г.).

Но река времен продолжала свое течение, и отец становится более покладистым, смиряется перед судьбой. Ему уже нравятся некоторые стихи сына, он в восторге от появления внуков. И все же природный эгоизм и воспитанная гордыня неистребимы, ему претит тихая спокойная старость, а так как ничего иного ему не приуготовлено, он часто впадает в гнев. От нервного расстройства немеют пальцы рук, мучают приступы головной боли. Во время этих недугов, не привыкший к немощи, он теряет самообладание.

В конце концов Константин Николаевич довел себя до апоплексического удара (инсульта).

«С Папа сегодня утром сделался удар. Это паралич одной только головы и языка… Он плакал, видя свое беспомощное состояние, подходил к зеркалу и всматривался в свое лицо, как бы желая заметить на нем признаки болезни, разглядывал еще более ослабевшую руку, выражал нетерпение и бессильную раздражительность» (7 июля 1883 г.).

На следующий день отнялась правая нога, паралич языка и руки усилились. Ожидая скорой смерти, к нему впустили попрощаться внуков. Он плакал, гладил здоровой рукой по детским головкам. Внуки целовали деда в лицо и больную руку, нежно прижимались к нему, крестили его. Обоюдная ласковость помогла больше, чем кровопускания и микстуры. Константину Николаевичу заметно становилось лучше. Но это уже был другой человек.