Батыево нашествие. Повесть о погибели Русской Земли - Виктор Поротников

Ростовский летописец оставил в своем труде такой отзыв о владимиро-суздальском князе Георгии, сыне Всеволода Большое Гнездо:

«Сколь вспыльчив был сей князь, столь и неуступчив в гневе, – написал летописец. – От отца своего унаследовал князь Георгий могущество власти и безмерное честолюбие, не было ему равных на Руси, а посему все соседние князья его страшились, а братья и племянники не смели ни в чем выступать против его воли…»

В начале зимы во Владимир-Залесский прибыло посольство из Германии.

С германским императором Фридрихом князь Георгий состоял в давней дружеской переписке. С некоторых пор германская знать стала выбирать себе жен из здешних княжон, предлагая взамен своих невест для русских княжичей. Вот и на этот раз немецкие послы помимо письма и подарков от германского императора привезли во Владимир двух знатных девиц, дочь и племянницу саксонского герцога Альбрехта.

Несколько лет назад племянник Альбрехта Вигунд взял в жены красавицу Варвару, родную племянницу князя Георгия. Родня Вигунда, очарованная внешней прелестью Варвары, возгорелась желанием отдать в жены брату Варвары Ярополку родную сестру Вигунда – Уту. Заодно предприимчивая супруга герцога Малфрида решила выгодно пристроить и свою дочь, засидевшуюся в невестах, прознав, что у князя Георгия есть брат-вдовец.

Чтобы смотрины прошли успешно и обе саксонские невесты обрели русских мужей из самого влиятельного княжеского рода на Руси, среди немецких послов находилась баронесса Мальдегарда, сестра герцогини Малфриды и мать Уты. Мальдегарде предстояло проявить напористость и учтивость там, где следовало это сделать для успеха этого дела. На ее же ответственности лежало то, чтобы обе саксонские невесты были представлены их вероятным женихам в более выгодном свете.

Покуда гости из Германии отдыхали после долгой и трудной дороги, князь Георгий отправил гонца к брату Святославу в Юрьев-Польский, веля ему спешно прибыть во Владимир. О невестах из Германии гонцу было велено умолчать, дабы Святослав собрался на зов старшего брата без промедления. Князь Георгий знал, что Святослав нисколько не тяготится своим вдовством, находя утешение в объятиях своих наложниц.

Перед тем как устроить Святославу смотрины саксонской невесты, князю Георгию предстояло побеседовать с братом наедине. И разговор этот, как и все предыдущие на эту тему, не обещал быть легким. Зная это, Георгий встретился с владимирским епископом Митрофаном, придя на его подворье, расположенное в детинце близ княжеского дворца.

Двухъярусные епископские палаты были выстроены из белого камня, как и княжеский дворец. Единственным отличием было то, что княжеские хоромы имели больше резных украшений и лепнины на стенах и фасаде, и еще окна в княжеском тереме были застеклены не обычным прозрачным стеклом, а разноцветным и в виде различных мозаик.

Это была встреча двух мужей, обладающих в одинаковой мере властностью и неуступчивостью.

Князь Георгий был высок и статен. В свои пятьдесят он смотрелся очень моложаво, несмотря на то что носил небольшую бороду и густые усы. У него был прямой нос и открытый высокий лоб, его голубые, широко поставленные глаза могли заставить трепетать кого угодно, стоило князю грозно сдвинуть на переносье свои низкие брови. Кого угодно, но только не епископа Митрофана.

Этот семидесятилетний старец имел богатырские плечи и немалый рост, его длинная седая борода и проницательный взгляд лишь добавляли ему внушительности, как и громкий уверенный голос. В походке и движениях епископа было много величавости, а его прямая спина являлась свидетельством того, что и в свои преклонные лета этот человек по-прежнему обладает крепким здоровьем.

Епископ Митрофан был занят тем, что диктовал письмо ростовскому епископу Кириллу. Он восседал в кресле с высокой спинкой и подлокотниками, облаченный в длинный черный подрясник с закрытым воротом и узкими рукавами. Его длинные седые волосы были тщательно расчесаны на прямой пробор и скреплены на лбу узкой повязкой.

Молодой долговязый дьякон в серой грубой рясе, с черным клобуком на голове, сидя на табурете возле наклонной узкой кафедры, быстро водил острым деревянным писалом по листу желтой бумаги, то и дело макая заостренный кончик писала в стеклянную баночку с черными чернилами. В нем была видна сноровка заправского писаря.