История династии Романовых - Эдвард Радзинский

Так что этим дело не кончилось. Уже весной следующего, 1862, года была перехвачена «фантастически кровавая» прокламация, озаглавленная «Молодая Россия».

Это было обращение к обществу от имени молодежи.

И наш реформатор с изумлением прочел: «Нам нужен не помазанник Божий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность (это после освобождения крестьян! – Э.Р.), а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье. Если Александр II не понимает этого и не хочет добровольно сделать уступку народу, тем хуже для него».

И дальше шел кровавый призыв: «Выход из этого гнетущего положения один – революция, революция кровавая, неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее… Мы издадим один крик: “В топоры!” – и тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь. Бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против, кто будет против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами». И подпись: «Центральный Революционный Комитет».

Вслед за этим на стол ему кладут еще одну кровавую прокламацию: «Барским крестьянам от доброжелателей поклон». Здесь уже обращались к крестьянам, звали крестьянскую Русь к топору – к той же крови!

Теперь Александр мог видеть воочию то, о чем его предупреждали ретрограды, – последствия «Оттепели» на умы молодежи.

Не зря боялся брат Костя. Наш двуликий Янус был в ярости. И приближенные тотчас почувствовали грядущий ветер. Близкий к царю граф Петр Шувалов покидает кружок либеральной бюрократии. Он говорит царю о неспособности другого царского друга, князя Долгорукова, эффективно руководить Третьим отделением.

И в самом Третьем отделении заговорили о «необходимости жесткого курса». На столе царя появляются донесения о том, что бунтовской Интернационал, образованный немецким профессором Марксом, уже проник в Россию. И здесь образован некий тайный международный альянс революционеров. И прокламации – их рук дело. Они уже в России!

Только впоследствии будет установлено, кто стоял за безумными прокламациями.

В Москве, в полицейской части в ожидании суда сидели студент Петр Заичневский и еще несколько студентов, задержанных во время студенческих волнений. Содержали их в полицейской части до удивления комфортно и свободно. Точнее, подозрительно комфортно, учитывая привычки наших полицейских держиморд, воспитанных в мордобойное николаевское время.

По воскресеньям этих арестованных водили в обычную городскую баню. По дороге их ждали друзья – собиралась небольшая толпа. И пока господа беседовали, солдат терпеливо и деликатно скучал в стороне. Заканчивалось все приглашением друзей на сходку… в камеру!

«Маленькая низкая камера-одиночка была полна; сидели на кровати, на подоконнике, на полу и на столе… Была больше молодежь, и среди них несколько товарищей Заичневского по университету. Шли горячие споры», – писал участник этой поразительной сходки молодежи. в полицейской части!

Это выглядело совсем невероятно – полиция разрешает политические собрания студентам, арестованным. за подобные собрания!

И Петр Заичневский вместе с несколькими студентами, сидящими с ним в полицейской части, придумал в своей вольготной камере сочинить прокламацию. Конечно, написали они ее круто – здесь и призыв к поголовному уничтожению всей царской фамилии, помещиков и прочие цитаты из парижских якобинцев 1793 года… И назвали пугающую прокламацию тоже цитатно – «Молодая Россия» («Молодой Италией» называлась организация итальянских революционеров – карбонариев).

Далее странности продолжились. За небольшое вознаграждение солдат-охранник соглашается отнести конверт с прокламацией к друзьям арестованных! Текст прокламации печатают в подпольной типографии и начинают распространять во многих экземплярах.

После чего прокламация моментально попадает в Третье отделение. И творчество кучки студентов отправляется на стол к царю. И объявляется плодом деятельности международных революционеров.

И тотчас, будто в продолжение прокламаций, в Петербурге вспыхивают загадочные пожары.

С 16 мая столица горит каждый день. Отвратительный запах гари над всей несчастной столицей. Белая петербургская ночь подсвечена красным пламенем. И 28 мая 1862 года случилась огненная катастрофа.

Сначала чудовищный пожар начался на Апраксином дворе. Огонь бежал по деревянным гнилым баракам, набитым всяким старым хламом. Пламя охватило огромное пространство – огонь перебросился через реку Фонтанку на дровяные склады на задних дворах великолепных дворцов… Жалко звенели пожарные колокола, все усилия пожарных команд были тщетны. Вызваны были войска, на пожар прискакал сам военный министр Милютин.

Он вспоминал: «Когда я приехал на пожар, около 7 часов вечера, мне представилось море пламени на всем протяжении от Гостиного двора (который, к счастью, не был тронут) до Загородного проспекта и от Пажеского корпуса до Апраксина двора. Министерство внутренних дел было все объято огнем; из окон выбрасывали тюки дел».

Александр тотчас приехал из Царского Села в объятую пламенем столицу.

Он сам возглавил битву с огнем. Ибо это было сражение. К 2-м часам ночи пожар был остановлен. Отстояли Гостиный двор, Пажеский корпус. Но центр города превратился в черные дымящиеся руины. Погорельцев разместили на Семеновском плацу, где когда-то на эшафоте ждали смерти Достоевский и петрашевцы.

Военный министр Милютин вспоминал:

«Пожары составляют у нас на Руси привычное бедствие в летнее время… и народ переносит свое несчастье с покорностью. Но в 1862 году “красный петух” принял уже такие размеры и такой характер, что не могло оставаться сомнения в преднамеренных поджогах».

Именно так докладывала Александру тайная полиция. Причем указывали точно: поджигатели – молодежь, студенты. Сначала, дескать, грозили в прокламациях, теперь взялись за дело!… И во время пожара об этом постоянно распространяются слухи.

Милютин вспоминал: «На меня произвел сильное впечатление собравшийся кругом народ: я был поражен его ожесточением. Студентам сделалось опасным появляться на улице в форменной одежде». («Студент бунтует» – вот частое теперь выражение простонародья).