Ричард Длинные Руки - властелин трех замков - Гай Юлий Орловский

Гигант, который двигался по правую руку от герцога, тяжело, как гора, шагнул вперед, массивный и чудовищный. Два шрама, что проходили по правой щеке, начали подергиваться. Перья на шляпе грозно раскачивались. Каменные плиты подрагивали под его весом, он шел на меня, как танк, намеревающийся раздавить зайца.

— Кто ты? — крикнул я быстро.

— Граф Отарк, — прорычал он, — тот, кто убьет тебя! Я сорвал с пояса молот и быстро швырнул, нацелив в грудь.

— Именем Господа!

Я произнес этот громко и отчетливо, тут же лязгнуло, раздался металлический грохот. Могучего Отарка отшвырнуло, словно в него ударили стенобитным тараном. Или попал камень из катапульты, нацеленный разбить ворота. Десяток разодетых придворных повалились, как трава под ударом ветра. Раздались испуганные крики, вопли, поспешно выползали из-под обрушившегося на них железного тела.

Молот смачно шлепнул в подставленную ладонь, я вперил холодный взгляд в герцога.

— Именем Господа!.. В смысле Лаудетор Езус Кристос. Вам, который все еще герцог по недосмотру людей и попустительству Божьему, я советую встать на колени, покаяться как можно искреннее… а также раскаяться, посыпать голову пеплом и удалиться в монастырь замаливать грехи…

Герцог, не слушая меня, ошалело смотрел на распростертого Отарка. Стальной панцирь на груди вмят, как будто в большой ком сырой глины с высоты ударил валун и промял до самой земли. Умело подогнанные доспехи при страшном ударе не рассыпались, а кровь выбрызнулась в сочленения тончайшими струйками, оросив красными каплями окружающих и даже удаленные стены. Под огромным телом с неестественно вогнутым панцирем растекается красная лужа.

Придворные пятились, оставив гиганта в центре красной лужи, вскрикивали, стряхивали капли крови, пытались убрать, размазывая, попавшие на них красные капли. В страшной тишине неожиданно резко, срываясь на визг, прозвучал голос толстого епископа:

— Да как ты… смеешь? Да кто же ты?..

Герцог и его свита с надеждой взглянули на епископа, а тот выступил вперед, поднял в руке огромный золотой крест и сказал еще громче и напористее:

— Только я имею право судить и отпущать грехи! Только я определяю, кто грешен, а кто свят. И вот я утверждаю…

Я сказал резко, спеша перехватить инициативу, иначе сомнут:

— Первый грех, в котором обвиняю тебя, кто бы ни таился под этой рясой, — чревоугодие!..

Тут не нужны доказательства, такое видно сразу, епископ выкатил в гневе глаза, жирные щеки затряслись, а я сказал торопливо, спеша закрепить позицию:

— Второй смертный грех — сластолюбие!

Честно говоря, не знаю, какие из них смертные и даже сколько их вообще, но нас четверо, не считая брата Кадфаэля, а с герцогом и без Отарка десятка два, среди них не все сластолюбивые щеголи, вижу и умелых фехтовальщиков, что полжизни проводят в учебных боях с лучшими мастерами королевства.

Епископ стал выше ростом и еще шире, раздуваясь от гнева, я его понимал: вызов бросил не другой епископ или умник из монастыря, а безродный бродячий рыцарь, да как посмел лезть не в свое дело, иди гоняйся за драконами, невежа, дурак, глотай дорожную пыль и спи в лесу под деревом, наслаждаться жизнью оставь тем, кто поумнее…

— Отлучаю! — взвизгнул он. Поперхнулся, сорвавшись вовсе на ультразвук, но вновь грянул чуть ли не басом: — Именем Церкви отлучаю и налагаю отныне и вовеки…

Брат Кадфаэль, что дотоле молчал и потерянно прятался за нашими спинами, ступил вперед. Лицо было бледно, глаза сверкали, как звезды.

— Да как ты смеешь?! — перебил он звонким юношеским голосом, и мгновенно в зале все смолкло. — Ты не слуга Господа нашего!.. Ты давно уже слуга Врага Рода Человеческого!

Епископ грузно повернулся в его сторону всем телом. Огромное мясистое лицо из багрового стало лиловым, тяжелые веки медленно поднялись, как у Вия. Глаза налились кровью, взор был страшен.

— Кто смеет говорить такие речи?

— Я смею, — ответил Кадфаэль и бесстрашно шагнул вперед. — Я обвиняю тебя именем Церкви!

Епископ уставился на него в немом изумлении, так смотрел бы огромный бык на бросившего ему вызов двухнедельного теленка. Мохнатые брови поднимались все выше, глаза стали огромными, как блюдца.

— А это… что за существо? Если с ними, то и тебя в геенну огненную…

Брат Кадфаэль вытянул руку, с кончиков напряженных пальцев сорвалась белая шипящая молния.

— Изыди, Сатана!

Епископ вздрогнул, будто дерево, в которое ударил скатившийся с горы валун. Веки поднялись еще шире, он раскрыл рот, мы видели, как шевелятся толстые мясистые губы.

— Проклинаю…

— Изыди, — повторил брат Кадфаэль с напряжением. — Изыди!

Мясистое лицо епископа исказилось, верхняя губа приподнялась, как у рычащей собаки, блеснул верхний клык. Епископ приподнял обе руки, выставив локти в сторону, толстые пальцы скрючил, словно в ладонях держит невидимые яблоки, я отчетливо увидел, как пальцы удлинились, а затем вытянулись и ногти, отчетливо превращаясь в когти.

— Да будь проклят…

— Изыди, — сказал снова брат Кадфаэль, — и будешь прощен…

— Анафема!

— С любовью к Господу, — произнес брат Кадфаэль. — Да будет нам заступницей святая Дева Мария.

— Держись, Кадфаэль, — сказал рядом со мной Клотар. — Держись, в тебе есть силы, парень!

Епископ вытянул в сторону брата Кадфаэля скрюченные руки, между пальцами засверкало, появились лиловые молнии, пока что вокруг кончиков пальцев, затем начали расширяться. В воздухе затрещало, запахло озоном.

Брат Кадфаэль выпрямлялся так, что сейчас затылок, лопатки и пятки коснулись бы стены, взор ясен и чист, ни следа гнева в лице, а только безмерная скорбь о заблудшей душе, что вообще-то не рядовая душа, могла бы стать украшением и в стане воинства Божьего, но предпочла жизнь полегче и попроще.

— Да превратись в прах, — отчетливо сказал епископ. — Именем Церкви!

— Отныне, — сказал брат Кадфаэль, — ты не будешь пятнать имя Церкви своими неправедными заклинаниями… с которыми Святая Церковь не имеет ничего общего. Именем Святой Церкви отнимаю у тебя это право. И пусть Господь нас рассудит!

Сутана епископа почернела, от нее пошел смрад, приподнялась, как будто снизу надувает ветер, вздулась сперва колоколом, а затем на груди как будто расстегнулась невидимая «молния»: распалась на две части, обнажив заросшую черными волосами грудь, а за спиной поднялся по ветру черный плащ, похожий на грозный смерч, что сметает с лица земли людей, дома, скот и опустошает города.