Ричард Длинные Руки - ландлорд - Гай Юлий Орловский

Бобик принес странную птицу, помесь ящерицы с птеродактилем, спина в рыбьей чешуе, на передних конечностях переходит в жесткие перья. Он энергично тыкал ею мне в руки, я взял неохотно, чтобы не гасить охотничий азарт, но едва он скрылся из виду, зашвырнул подальше в кусты.

За спиной раздалось ехидное:

— А друзей обманывать нехорошо!

— Да, — согласился я, — но церковь говорит, что когда нельзя, но очень хочется или когда очень нужно, то можно. Это называется ложью во спасение.

— Лицемеры, — пробормотала она в спину.

— Вся цивилизация — ложь, — ответил я нехотя. — Вся культура — ложь. Все манеры — ложь... Но если соскрести с себя эту ложь, что останется?

Она не ответила, озадаченная. Еще минут через пять догнали Пса: стоит, растопырив лапы, голову опустил, короткая шерсть дыбом, из горла рвется глухое рычание, что напоминает рык льва размером со слона. За деревьями дальше светлее и просторнее, хотя все тот же угнетающий красный цвет, но деревья торчат прямо из почвы, похожие на толстые трубы, вместо веток несерьезные шипы, а через каждые три-четыре метра по стволу идет кольцо, словно это разросшийся до невероятных размеров бамбук.

Пес оглянулся на меня, в. глазах недоумение, ноздри жадно нюхают воздух.

— Ты прав, — сказал я, — там все еще мало кислорода... Ну его, этот триас... или мезозой!

Леди Беатриса пропищала трепетно:

— Вы там... были?

— Это же не ваша спальня, — ответил я. — Конечно, был. Там динозавры, динотерии и прочие олигархи. Но мы пойдем другим путем.

Она проглотила шпильку, спросила жадно:

— Но там выглядит даже безопаснее...

— Это другое окно, — буркнул я. — Даже из этого не знаю, как вылезти взад. А попадем в тот заповедник... гм...

Бобик все понял, попятился, шерсть все еще дыбом, глаза горят красным, клыки оскалены, даже леди Беатриса сообразила, что к нам из того мира приближается нечто грозное, Зайчик тряхнул гривой и понес прочь от блистающего и такого опасного места.

Земля обильно усыпана толстыми мясистыми листьями, похожими на хорошо прожаренные оладьи, а нередко и на отбивные, настолько все залито красным и багровым. Зайчик двигался бесшумно, как и Пес, вообще долгое время неслись, как призраки, затем я услышал стук копыт: мягкий, чавкающий, затем тверже и, наконец, совсем звонкий, будто несемся по каменной плите.

Леди Беатриса сползала по конскому крупу, приходилось хвататься за меня крепче. Наконец пробормотала в смущении:

— Мы что, поднимаемся в горы?

— Увы, — пробормотал я, — это дерево...

— Дерево?

Но умолкла, Зайчик в самом деле, как горный баран, поднимается все выше и выше, перепрыгивая с одного уступа на другой. Под копытами звучит сухо, деревянно, иногда даже гулко, словно корни высохли внутри и достаточно сильно топнуть, чтобы провалиться...

Мне казалось, что поднимаемся по бесконечной горе из застывшей глины. Когда-то ее несло потоками, а потом вот высохла и застыла. Разве что иногда эти серо-желтые трубы, покрученные, как ревматизмом, со вздутиями и болезненными наростами, приподнимаются над массой корней, и видишь, что это все еще дерево... которое рано или поздно превратится в глину.

В больших и малых щелях иногда сверкают злые глаза. Однажды выскочило нечто мохнатое и умчалось, дважды я видел странных птиц с когтями на концах крыльев. В воздухе множество стрекоз, жуков и сверчков, их голоса сливаются в неумолчный хор, куда время от времени подключаются трелями далекие, но чуткие жабы.