Ричард Длинные Руки. В западне - Гай Юлий Орловский

Дольше выдерживать ее в глубоком приседе уже неприлично, я с самым хмурым видом сделал знак встать и сказал с подчеркнутым недовольством:

– Леди, что-то до меня дошли слухи, вы якобы моя любовница.

Она сделала огромные глаза.

– Ваше величество?

– Вы ни при чем? – поинтересовался я. – Злые люди наговаривают?

Она пожала блестящими в свете свечей плечами.

– Ваше величество!.. Конечно, ни при чем! Все видят возле вас леди Мишеллу. А иногда герцогиню Самантеллу Херствардскую…

– Это официальные любовницы, – пояснил я, – по вашей дворцовой терминологии. Но вы как бы тайная!.. Есть такой термин? А то я тайные службы знаю, а что такое тайная любовница при двух официальных… Предмет безудержной или какой-то там еще страсти…

– Безумной? – уточнила она педантично.

– Или безумной, – сказал я злобно, – я не уточнял, да и какая разница?

– Большая, – сообщила она. – В дворцовых интригах каждое слово весомо и что-то значит. Если безумной, то…

Я прервал:

– Кто такое распространяет?

Ее и без того огромные глаза из фиолетовых стали небесно-синими, даже голубыми, как у куклы, и расширились на пол-лица.

– Ваше величество!.. Злые языки есть и на том свете!

– Глупость какая, – сказал я с сердцем. – Тайная любовница!.. Предмет страсти!.. Да я скорее крокодила полюблю. Идиоты.

– Еще какие, – подтвердила она с готовностью. – Но вы не обращайте внимание, государь. Слух слишком нелеп, чтобы в него поверили. Это так, языки почесать. Всем жутко интересно, чем буду заниматься. Потому и придумывают заранее.

Я продолжал разглядывать ее в упор.

– То есть вы ни при чем?

– Абсолютно, – заверила она, лицо у нее в самом деле идеально чистое и как бы бесхитростное, хотя бесхитростных женщин не бывает, смотрит даже с сочувствием. – Я претендовала на официальную любовницу, это в интересах империи, как я уже объяснила, а вовсе не на тайную. Окружение императора должно быть безукоризненным!.. Как его министры, слуги, лошади, так и женщины. Если стану любовницей, скажем, вашего лорд-канцлера, то у многих появится разумный вопрос, почему он всего-то лорд-канцлер, а не император?

Я нахмурился.

– Чё, в самом деле?..

Ее улыбка стала слегка покровительственной.

– Ваше величество, во дворце ожесточенная война за место поближе к императору постоянно, непрерывно и весьма жестоко!.. Благородства и милосердия в ней просто не бывает. Вас в подробности нашей жизни не посвятили? Странно…

– Почему странно? – проворчал я. – О таком даже не спрашивал.

– Вы не могли спрашивать о том, – ответила она педантично, – чего не знали. А вас обязаны предупредить были сразу… Странно, странно… Ладно, я сама вас посвящу в некоторые тайны.

Я спросил опасливо:

– А спать с вами за это не потребуется?

Она отмахнулась с самым пренебрежительным видом.

– Ваше величество, что вы о таких пустяках?.. Будете спать или не будете, разве это важно для вашей империи? Важнее ее безопасность, процветание и подъем сельского хозяйства.

Я насторожился.

– Постойте-постойте… Что вы сказали о сельском хозяйстве?

– Что это очень важная задача, – объяснила она. – Как я слышала, наш новый властелин империи постоянно твердит о таком предстоящем подъеме, что почти цель существования всей империи.

– Чё, правда? – пробормотал я. – Ну, это был полемический прием… Для возжигания энтузиазма масс и всеобщего вдохновизма. Некий полезный перехлест.

Она сказала безапелляционным голосом:

– Значит, во время послеобеденного выхода пойду с вами, ваше величество?.. Это плюсик, как вы говорите, к вашему авторитету.

– Быстро хватаете термины, – сказал я, – и даже усваиваете?.. А как же герцогиня Херствардская и леди Мишелла?

Синие глаза почти без перехода стали фиолетовыми, в них заблистали острые искорки.

– Император не должен вникать в такие мелочи!.. В сложном дворцовом мире все передвигается как бы само по правилам дворцового этикета. Они тоже пойдут за вами, как и я, на расстоянии в четыре шага. И мы все трое будем счастливо улыбаться и отвечать на почтительные поклоны придворных.

– Ага, – сказал я опасливо, – ну если само… Хотя нет, что-то в этом неправильное. Я подумаю. Хорошо подумаю. Может быть, даже посоветуюсь. Вы можете идти, леди Жанна…

Она присела, прощаясь, но вместо «ваше величество» сказала с такой готовностью, будто уже работает личным секретарем:

– Главное все-таки подъем империи и сельского хозяйства, это будет сделано, ваше величество! А вы правьте миром, не отвлекайтесь, не отвлекайтесь. Не все ли равно, какая из женщин придет к вам в постель? В темноте все мы одинаковы!

Поздним вечером я с балкона моих апартаментов с раздражением смотрел на ярко освещенную часть двора перед главным зданием, куда со стоянки экипажей степенно сходятся благородные дамы и знатнейшие лорды.

Это для нас вечер, а для них начало дня. Всю ночь будут тусоваться, сплетничать, флиртовать, затевать новые интриги, еще не распутавшись со старыми, и вообще вести привычную жизнь придворных, вне которой себя уже не мыслят.

Музыка звучит игриво-фривольная, намекающая на нечто под платьем, здесь все разговоры в основном вертятся вокруг подобных тем, кто кого и как, древняя любовная игра, принявшая немыслимо усложненные формы, обросшая условностями и даже создавшая свой язык из улыбок, взглядов, намеков, взмахов веера, приклеенных мушек и прочего-прочего, аксессуары чего все еще множатся и разрастаются.

Хрурт от двери спросил с сочувствием.

– Прогуляетесь?.. Там такой праздник… Вам не помешает пройтись хотя бы малость.

– У них всегда праздник…

– А сейчас вообще, – заверил он. – Мы же их спасли!.. Теперь всю жизнь будут праздновать.

– Отучим, – буркнул я. – Господь человека создал не для веселья.

– Но человек противится?

– Человек всему противится… Ладно, в самом деле покажусь народу. Мол, я тоже, как и все, веселюсь как бы. Выкажу единство власти и народа. Это отольется… тьфу, зачтется.

Как бы нехотя спустился по церемонной лестнице, в нижнем зале с высокого свода падает яркий праздничный свет, там всажены квадратно-гнездовым методом исполинские люстры на сотни свечей, сверкающие мириадами осколков хрусталя, что вполне могут быть даже не хрусталем, а гранеными бриллиантами, кто знает, как тут императоры с ума сходят, сгребая в свой дворец все сокровища империи.

Альбрехт с сэром Рокгаллером, оба с угрюмыми лицами, у настежь распахнутых дверей наблюдают за весельем во дворе.