Ричард Длинные Руки - маркиз - Гай Юлий Орловский

Транспортник приблизился, сбрасывая скорость, завис в воздухе. До камней причала не меньше метра, камни с самого края обвалились.

– Ну вот, – произнес Рефершельд с непонятной грустью. – Последняя остановка… Не бойтесь, здесь он стоит дольше всего. А что причал в таком виде… Так никто здесь не поднимается на борт. Как и никто не высаживается с багеров.

Он взобрался на толстый стальной край, побалансировал руками, я уж боялся, что завалится обратно, но он собрался и прыгнул. Я вздохнул и скакнул следом. Со страху, перепрыгивая бездонную пропасть шириной в метр, я скакнул, как олень, пролетел над щелью и упал на четвереньки.

Рефершельд протянул мне руку, помогая подняться. Я принял помощь и сказал, вставая:

– Сэр Рефершельд, я рад, что вы со мной.

Он усмехнулся, покачал головой.

– Маркиз, не хитрите. Я не с вами. Это так… любезность идущему на смерть. Я возвращаюсь.

Я вздохнул, настроение упало.

– Жаль. Мне почему-то казалось, что вы решитесь. Вы сильный человек, настоящий мужчина. В королевстве роль мужчин свели до роли самцов, но мы ж понимаем, что задирать юбки – этого маловато, чтобы по-настоящему быть мужчиной.

На его лицо набежала тень, я чувствовал, как он заколебался, но все же покачал головой.

– У вас нет шансов.

– А если есть?

– Совсем нет, – повторил он. – Были бы шансы… я бы пошел с вами.

– Где больше шансов, – напомнил я, – там меньше выигрыш.

Он кивнул, соглашаясь, оглянулся на багер.

– Прощайте, маркиз. Желаю, чтобы ваша смерть была легкой и быстрой!

– Добрый вы, – укорил я.

Он бесстыдно улыбнулся.

– Я восхищаюсь вами, маркиз. Но знаю, чем закончится, потому выбираю для вас лучший вариант.

– Ну тогда спасибо.

Он отступил, лихим прыжком перемахнул металлический борт и уже с платформы помахал рукой.

Я вскинул кулак в прощании, повернулся и уже не оглядывался до самого конца спуска. Идти было мучением, ветхие камни норовили вывернуться под моим весом из расшатавшихся гнезд и весело покатиться со мной вместе. Иногда края крошились, я падал, судорожно цепляясь раскинутыми руками. Башню построили из песчаника, он долговечен, но хрупок, одно утешение, что никто не слышит, как я спускаюсь, будто корова по пожарной лестнице, сыплю проклятиями, жалобами, охаю и постанываю.

Багер бесшумно поднялся и лег на обратный курс, когда я был на последних ступеньках. Я с надеждой смотрел на приближающуюся землю, там зеленая травка, но пробивается не через темную почву суглинка или чернозема. Здесь все покрыто белым песком с множеством мелких ракушек, он так и тянется до самой воды, что не дальше чем в миле отсюда.

Наконец я ощутил соленый вкус на губах, провел языком, прислушиваясь, и решил, что вообще-то приятное ощущение. Дальше и до самого горизонта вытянулся берег, весь изрезанный бухтами, сверкающий золотым песком, кое-где ровный, где-то холмистый, но даже мне, далекому от морского дела, видно, насколько корабли в этих бухтах защищены от любого урагана.

Нет ничего хуже, когда с огромными усилиями и затратами пересечешь океан, а у самой цели твой корабль разобьется о скалы. Недаром капитан зачастую предпочитает оставаться на корабле и вместе с ним идти ко дну. Берега всюду усеяны останками разбитых кораблей, волны иногда выносят на берег даже монеты, украшения, кинжалы…

В долине еще глубокие тени, да и те прячутся в серых неопрятных комьях тумана, а он поднимается неохотно, тяжело, цепляется за траву и верхушки кустов, внизу тепло и спокойно. Зато море блещет грозно и величественно, а деревушка на берегу растянулась ровной полоской, чтобы поближе к воде.

Я распахнул рубашку на груди, так я ближе к народу, еще бы в говно где-нибудь ступить, чтобы совсем уж выглядеть демократом…

Солнце припекает, я вышел из кустов на дорогу, что из порта, повернулся в сторону города и вошел в него с довольной улыбкой, мол, добрался наконец до суши, уж погуляю перед следующим выходом в море, где тут вино, женщины, пляски…

Дома все выглядят сколоченными наспех и такими, которые не жаль бросить и тут же уйти. Непристойные песни я услышал задолго до того, как увидел гостиницу. На улице массовая драка, как мне показалось, потом понял, что трое отбиваются от пятерых, а толпа пестро одетых оборванцев следит за ними с таким интересом, что вот-вот сами влезут в драку. Трое, проигрывая, схватились за ножи, их противники отскочили, в их руках тоже появились обнаженные лезвия.

Среди собравшихся тут же повысились ставки, а я прошел за их спинами в распахнутые ворота. Во дворе двое бегают по кругу, держа в поводу разгоряченных коней, на длинной лавке хохочущий пират старается завалить дебелую женщину и закинуть ей подол на голову. Она ржет, как кобыла-тяжеловоз, отбивается без труда, но время от времени позволяет ему, распаляя похоть, задрать ей юбку и успеть посмотреть на толстые белые ляжки.

Я поднялся на крыльцо, из просторного холла одна дверь, сейчас распахнутая, ведет в нечто вроде ада: полыхает огонь, пахнет дымом, горящими березовыми дровами, жареным мясом и кислым вином, доносится рев мужских глоток, что то ли спорят, то ли обсуждают международные новости.

Больше нет дверей, сразу лестница. На втором этаже хмурый мужик встретил в коридоре и спросил недовольно, че надо. Я ответил надменно:

– А ты думаешь, чего?.. Хорошую комнату, а женщин и сам отыщу.

Он буркнул:

– А тут женщин тебе, милок, и не предоставят. За комнату по серебряной монете в день.

– Ого, – воскликнул я, – почему так дорого?.. Ладно, я сегодня что-то добрый. Мелких у нас нет, вот держи золотой, а сколько дней пробуду – еще не решил.

Я бросил ему монету, он поймал без труда, внимательно всмотрелся.

– Ух ты, сколько видывал, но такую впервые… Кого ограбили?

– Так тебе все и скажи, – ответил я многозначительно.

Он покачал головой.

– Да я и так знаю, что где-то далеко. В наших морях таких монет не водится…

– Точно?

– Да, я всяких насмотрелся, так что можешь продавать дороже.

– Спасибо за подсказку! – сказал я повеселевшим, так надо, голосом.

– Не за что. Иди за мной.

Комната оказалась просторной, с мебелью, и хотя ложе одно, на трех широких лавках можно разместить и гостей, если появятся. Или устроить оргию, сдвинув лавки. Стол добротный, окно широкое, без решеток.

– Сойдет, – сказал я снисходительно. – Грязно только.

– Грязно, – передразнил он, – а у тебя на корабле было чисто? И просторно?.. Ладно, наслаждайся. Только поджигать ничего не смей! Помни, на суше тоже вешают.

– Что там есть на обед? – спросил я.