Зимняя песнь - С. Джей-Джонс

– С ней все в порядке?

– Не знаю. Этих смертных не поймешь, так быстро они портятся.

– Она вся грязная.

– Знать, веселая ночка выдалась. – Ехидный смешок. – Что ж, для нас это хороший знак.

– Разбудим ее?

Голоса заставили меня пошевелиться. Веточка. Колютик.

– Конечно, разбудим. Ишь, бездельница. – Это, конечно, Колютик. Сквозь мглу горя и пустоты я расслышала знакомое презрение в голосе. Ее неприязнь радовала своим постоянством, напоминая вечное недовольство мною Констанцы.

Констанца. Приступ ностальгии окончательно меня пробудил; застонав, я приняла сидячее положение. Колютик испуганно отскочила и занесла руку для удара.

– В чем дело? – просипела я.

Картина над камином снова показывала Рощу гоблинов. Должно быть, минуло несколько часов: сугробы выросли.

– Нельзя целый день валяться в кровати, – назидательно произнесла Колютик. – Впрочем, и на полу тоже. Умора, – она осклабилась, продемонстрировав два ряда острых зубов. – Я-то думала, вы, смертные, предпочитаете спать в мягкой постельке, а ты вот дрыхнешь себе в грязи, прямо как настоящий гоблин.

Я досадливо закатила глаза. Веточка помогла мне подняться. Кое-как запахнутый пеньюар соскользнул с плеч, суставы протестующе заныли. Человеческие кости явно не рассчитаны на сон посреди замусоренного пола.

– Она переняла наши привычки, – заявила Колютик товарке. – Выкинула из головы всю эту человечью ерунду насчет приличий.

Я запахнула пеньюар, потуже завязала пояс и проворчала:

– Если уж явились будить меня, то могли хотя бы проявить любезность и принести нормальный завтрак.

Веточка шагнула к выходу, но я качнула головой.

– Не ты. – Я ткнула пальцем в Колютика. – Ты. Ты пойдешь.

Состроив злобную гримасу, Колютик в ту же секунду растворилась в воздухе. Веточка отвесила низкий поклон, метнув по полу шевелюрой из веток и паутины.

– Веточка, – начала я, – что это за картина висит над камином?

Физиономия гоблинки превратилась в непроницаемую маску. Из двух моих камеристок Веточка выглядела более дружелюбной, однако, несмотря на свою доброту, она не могла считаться моей подругой. И все же, кроме нее в Подземном мире поговорить было почти не с кем, а общения катастрофически не хватало. Мне страшно не хватало Кете.

– Ты ее трогала, да? – догадалась Веточка.

Я кивнула.

– Твое величество, это зеркало, – вздохнула она.

– Зеркало? – Я вновь бросила взгляд на картину, но увидела лишь заснеженную Рощу гоблинов. – Тогда почему…

– Эта штука, – Веточка указала подбородком на пейзаж в золоченой раме, – из верхнего мира. Как у большинства тамошних зеркал, его поверхность покрыта серебром. Здесь, в Подземном мире, серебро следует своим собственным законам. В серебряном зеркале ты узришь не свое отражение, а то, что оно захочет тебе показать.

Йозеф. Кете. Сердце у меня сжалось.

– Поэтому мы и предупреждали, чтобы ты его не касалась, – пояснила гоблинка. – Твои мысли, чувства, вопросы – вот что ты увидишь вместо отражения.

– Значит, оно показывает неправду? – Я отчаянно хотела верить волшебному зеркалу, наблюдать, как Йозеф оправдывает возложенные на него надежды, видеть сестру в расцвете ее красоты. Я нуждалась в этом, чтобы помнить, каково это – жить, даже если жизнь предала меня забвению.

Губы Веточки искривились.

– На твоем месте, величество, я бы не особо ему доверяла. Серебро не лжет, но скрывает правды больше, чем показывает.

Призраки моих родных окружили нас, столпившись на краешке разговора. Мне пришлось беседовать через их головы.

– Если серебро не показывает моего отражения, то где же мне на себя посмотреть?

– Лучше всего, конечно, в спокойной воде, а если ее нет, сойдет полированный гагат, медь или бронза. – Веточка подняла с пола пустую медную чашу и повернула ее ко мне выпуклой стороной.