Полуночная девушка - Мелисса Грей

Гай.

Наверное, сначала он сидел в кресле, как все люди – поставив ноги на пол, – но во сне повернулся, перебросил ноги через подлокотник, а голову положил на другой и чуть повернул, так что челка его касалась чешуек на скулах. Он напоминал Эхо статую, прекрасную и невозмутимую.

С того самого момента в музее что-то важное появилось в ее душе, Гай стал ее опорой. Сквозь обломки воспоминаний проступали ощущения: вот он железной рукой поднимает ее на ноги, но при этом так бережно, словно старается удержать вместе осколки прежней Эхо, но тщетно. Она словно Шалтай-Болтай, который упал со стены.

Эхо не понимала, почему он так о ней заботится, не оставляет одну ни на минуту. Наверное, по доброте душевной. Или из чувства вины. Ведь она все-таки спасла ему жизнь. А он стал ей якорем. Обломком доски в море отчаяния и боли, за который Эхо уцепилась, понимая, что если отпустит – утонет.

Эхо закрыла глаза и постаралась заснуть. Днем до нее долетали обрывки разговоров. Гай рассказывал кому-то про надпись, которую прочел на ключе. Про оракула. Всю беседу Эхо не слышала, только часть. Что-то про Шварцвальд, пещеру и что надо подождать, пока Эхо с Дорианом не оправятся, и уж потом трогаться в путь. Эхо сейчас с радостью поменялась бы местами с Дорианом. Что такое меч по сравнению с ее мукой? Подумаешь, проткнул тебя насквозь. Чисто и аккуратно. Не идет ни в какое сравнение с разлетевшимися в разные стороны осколками прежней Эхо.

Эхо даже не догадывалась, что плачет, пока не почувствовала, как чьи-то грубые пальцы принялись вытирать ей щеки. Она с трудом разлепила липкие от слез ресницы и увидела, что над ней склонился Гай. Эхо хотела было нахмуриться, но у нее лишь жалобно задрожали губы. Она не слышала, как Гай проснулся, но вот он, перед ней. В темноте его глаза казались почти черными.

– Ну-ну-ну. – Слова прозвучали как-то странно, словно он собирался сказать совсем другое. Эхо проглотила комок в горле и ничего не ответила. Гая ее молчание, похоже, ничуть не смутило.

– Мы за тебя волновались.

Когда же их разношерстная группка из «я», «ты» и «они» успела превратиться в единое, сплоченное «мы»? Хотя за это время случилось множество куда более странных вещей. От участливого взгляда Гая у Эхо сжалось сердце. Оно по-прежнему билось, хотя Эхо не испытывала ничего, кроме опустошения.

Гай провел пальцами по лицу Эхо от скулы до подбородка. Его прикосновения были нежными, точно гусиное перышко или мягкая подушка.

– Если ты готова, – проговорил он, – то мы можем скоро двинуться в путь. Оракул нам скажет, что делать дальше.

И снова «мы». Гай говорил уверенно, но Эхо казалось, что он бодрится, притворяется ради нее. Эхо замерла. Быть может, осколки ее сердца когда-нибудь удастся склеить. Наверное, ей надо было что-то ответить ему, но ей так нравилось слушать в темноте голос Гая – мягкий, тихий, словно то, что он говорил, предназначалось ей одной. Эхо закрыла глаза и попыталась натянуть на лицо простыню.

Гай вздохнул, но не с досадой и не с раздражением. Пожалуй, с грустью. Казалось, он тоже оплакивает ту частичку Эхо, что умерла вместе с Руби. Гай еще с минуту посидел с Эхо, гладя ее по лицу, потом кровать скрипнула: Гай поднялся на ноги. Эхо хотела, чтобы он остался с ней рядом, но не смогла подобрать слов.

Гай уселся обратно в кресло. Из темноты до нее донесся его голос:

– Поспи, если сможешь. Завтра будет длинный день.

Эхо вслушивалась в еле различимый звук его дыхания и старалась дышать в такт. Вскоре она неожиданно для себя почувствовала, что засыпает, убаюканная ритмом его дыхания. Вдох – выдох. Вдох – выдох.