День Дьявола - Андрей Плеханов

И все же я успел. Метнул в него нож левой рукой и схватил этой же рукой летящий на меня двузубец. Я хорошо умею ловить предметы на лету. Потому что я - жонглер.

Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я уклонился, пусть даже свалился бы при этом на пол. Я вполне успел бы это сделать. Мои хватательные рефлексы профессионального жонглера подвели меня. Я привык ловить все, что мне кидают. И на этот раз я поймал вилы из раскаленного железа.

Я завопил так, что сам чуть не оглох. Я выронил вилку прямо на сутану монаху, и она задымилась. К тому же во время броска я резко дернулся и чиркнул монаху ножом по горлу. Не думаю, что я перерезал его, потому что люди с перерезанным горлом так не визжат. Они булькают. Но из царапины на шее толстяка текла кровь, от сутаны его валил дым, и он был уверен, что его подожгли и обезглавили одновременно. Он верещал и взывал к Божьей Матери голосом тоньше, чем у кастрата.

Главный инквизитор, сидевший ближе всех к двери, воспользовался суматохой. Он свалился со стула на четвереньки и помчался к выходу с похвальной для любого четвероногого скоростью. Наверное, мне не нужно было трогать его, но я уже плохо соображал. Я метнул в него нож - тот, что еще находился у меня в правой руке, обагренный кровью толстяка. Нож воткнулся в ягодицу инквизитора. Инквизитор взвыл и все же нашел в себе силы для последнего прыжка и исчез за дверью.

Так, один сбежал. Этого еще только не хватало.

Я попытался охладить свою голову, хотя левая рука болела так, что лишала меня разума. Так. Так-так-так… Растак, разэдак.

Я обвел глазами комнату. Толстяк перестал визжать, опустил голову и осторожно ощупывал свою шею - очевидно, проверяя, нельзя ли вложить в рану персты, как это делали в отношении Христа. Я думаю, что он чувствовал себя великомучеником и прикидывал грядущее свое место в сонме католических святых. А палач, в которого я метнул нож, лежал на полу недвижно. Нож торчал из его груди, выше сердца, вонзившись по самую рукоятку. Он, очевидно, был мертв. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он умер и оставил смертью своей несмываемый грех на моей душе. Но для меня все же лучше было бы, если бы он умер. Потому что у меня и без него было много противников.

Второй палач стоял без движения. В руках он все еще держал кувшин.

– Ты не собираешься на меня нападать? - спросил я его. - Предупреди меня сразу, и я убью тебя без лишних мучений.

– Нет, сеньор… Прошу вас…

– Возьми веревку. Иди сюда.

Он взял моток веревки и пошел к столу. Я осторожно отступал спиной к стене, соблюдая между нами дистанцию метра в три. Я помнил о том, о чем предупредил меня стражник - среди этих палачей есть один, который мог стать мне серьезным соперником. С меня хватало и обожженной руки. Я не собирался распрощаться еще и с жизнью.

– Связывай этих двух жирных святош, - сказал я палачу. - И покрепче. Я слежу за тобой.

– Да, конечно, сеньор…

Тем временем я добрался до моего пленника. До моего negativo Франсиско Веларде. Он уже очухался, таращил на меня глаза, круглые от изумления. Но он ничего не мог сказать, потому что изо рта у него торчала тряпка.

– Я пришел за тобой, голубчик, - сказал я и вытащил кляп у него изо рта. - Ты как? Идти сам можешь?

Он отрицательно помотал головой. Говорить он тоже не мог. Он вообще был еле жив.

Я удрученно нахмурился и перерезал веревки, которые его держали. Потом взял большое дубовое полено, которое лежало около очага, и шагнул к столу.

Палач уже заканчивал связывать инквизиторов. Может быть, он даже перестарался в этом, сделал это слишком профессионально. Посадил двух доминиканцев спиной к спине и скрутил так, что веревки впились в их тучные тела, совершенно утонули в складках жира. Но, в конце концов, они того заслуживали. Они пытали веревками тысячи людей из года в год. Пусть теперь попробуют, что это такое.

Палач заканчивал свою работу. Он стоял ко мне спиной. Я поднял полено и с размаху опустил на его затылок, закрытый серым колпаком. Он попытался обернуться - крепким оказался. Но уже не успел. Схватился руками за стол, упал на колени, сдирая со стола скатерть с подсвечниками, и рухнул на пол, вниз лицом.

Вот что я натворил. Никогда не ожидал от себя такой прыти.

Я даже не мог сказать, что был доволен собой. Потому что у меня не было времени думать об этом. Один из чертовых инквизиторов сбежал, и хотя скорость его передвижения, вероятно, была значительно снижена ножом, торчащим в заднице, с минуты на минуту мне следовало ожидать новой партии стражников.

И тут я вздрогнул. Источник света находился сзади от меня. И я увидел, как Над тенью моей головы на стене взметнулась другая, черная тень. Я не успел повернуться, смог только несколько податься в сторону. Это спасло мою голову, но не спасло мое плечо. На левую мою ключицу обрушился страшный удар. И я покатился вниз.

Я полетел под стол. Я был оглушен, но тело мое думало за меня. Оно кинуло меня под стол, и следующий удар пришелся по столу. Деревянные доски треснули, и стол просел. Но я нырнул между ножек и, проворно перебирая ногами, откатился к стене. Я лежал на полу, я тяжело дышал и смотрел на человека, который медленно приближался ко мне, держа в руках здоровенную дубину. Боли в плече я почти не чувствовал. Но я не чувствовал и левой своей руки. Ее словно не было, моей руки.

Человек этот был палачом. Тем самым, которого я счел мертвым. Нож и сейчас торчал из его груди. Но этот человек вовсе не был трупом - он был, как говорится, живее всех живых.

Он снял свой колпак, и теперь я видел его отвратительное лицо. Кожа его, вся исполосованная шрамами, была цвета обветренного мяса. Лиловый пористый нос был провален в переносице - так, словно человек этот много лет болел сифилисом. А глаз был только один - утонул в набрякших веках. На месте другого глаза была яма, затянутая розовой кожицей рубцов.

Он не говорил ничего, смотрел на меня равнодушно - так смотрят на кролика, пойманного в силок, перед тем, как убить его ударом палки по голове. Он размахнулся дубиной и ударил, намереваясь переломать мне голени. И наклонился при этом.

Я отпрянул, и дубина прошла мимо. А потом я резко выпрямил ноги, ударил палача ногами в живот со всей силой, на которую был способен. Он отлетел к противоположной стене и шлепнулся на спину. Дубина его покатилась в сторону.

Мне нужно было бы резво вскочить на ноги и добить его. Но у меня никак не получалось вскочить резво. Я поднимался медленно, со стоном, цепляясь за обломки стола. Палач в другом конце комнаты делал то же самое - медленно поднимался.

И вот мы уже стояли, не спуская друг с друга глаз. Я судорожно ощупывал пальцами свою перевязь. Проклятье, ножей там не было. Пока я катился под стол, все три оставшихся кинжала вылетели из гнезд и теперь валялись на полу, сзади от палача.

Теперь я был безоружен. И он тоже. Он даже не думал поднимать свою дубину - деревянную, грубо окованную железом. Он медленно двигался на меня и засучивал рукава.