Сказки Волчьего полуострова. Король на площади - Наталья Колесова

Я заболела.

Такое происходит всякий раз после того, как я заканчиваю портрет. Имею в виду — настоящий. Эти портреты высасывают, обессиливают меня — не хочется ни двигаться, ни разговаривать, ни даже на мир смотреть. Не нужны мне никакие новые впечатления, новые краски, новые рисунки. Только спать, спать… или просто лежать и глядеть в потолок, в стену. Неважно, что в эти дни ешь или пьешь (если ешь и пьешь) — все равно не почувствуешь вкуса и не сумеешь им насладиться.

Я крепкая, выносливая женщина, не подверженная ни простудам, ни инфекциям. Но сейчас навалилось как-то все сразу: дописанный портрет, исчезновение Кароля, осенняя тревога и неопределенность будущего, даже ближайшего… Поэтому на этот раз я провела в постели гораздо больше времени, чем обычно.

Дама Грильда встревожилась на третий день: «милая Эмма» мучается мигренью, не выходит работать, за едой спускается раз в день, да и ест как птичка… Замаячила на пороге моей комнаты, не решаясь приблизиться, — мало ли какую болезнь я могла подхватить на городской площади! Заламывала руки и восклицала жалобно:

— Ах, Эмма, ну что же вы не сказали, что так плохо себя чувствуете? Наверняка это осенняя инфлюэнца! Она буквально свирепствует в городе!

Я заверяла, что чувствую себя прекрасно, просто слегка устала, но от слабости и апатии получалось у меня это крайне неубедительно. Посему добрая дама тут же пригласила врача — разумеется, очередного своего поклонника (я уже даже и не пыталась понять, в ее ли воображении или в действительности). Седовласый доброжелательный лекарь осмотрел мое горло, глаза, прослушал и простучал грудь и спину; деликатно поинтересовался различными отправлениями моего организма. Объявил встревоженной домохозяйке о наличии у меня легкой лихорадки в связи с сезонным переохлаждением и накоплением избытка слизи в организме. Прописал сухое тепло, покой, диету и горячий чай с перцем.

Получив врачебное оправдание собственной меланхолии и лени, я с облегчением окончательно растворилась в них и в постели. Магда приносила мне еду и чаи вкупе с разнообразными целебными настойками и примочками от заботливой хозяйки. Иногда поднималась и Грильда, рассказывала в мельчайших подробностях пустые новости, отчего я неизменно и неуклонно засыпала: ах, такой бы рецепт усыпляющего зелья да страдающим бессонницей! Принять одну или две порции Грильды на ночь…

Прошло ни много ни мало три недели, когда я наконец проснулась голодной и бодрой. Попросила согреть ванну. Платья стали мне слишком просторны; не дело, конечно, худеть перед зимними холодами, но уж как получилось… Грильда встретила меня с такой искренней радостью и такими крепкими объятиями, что я и подивилась и растрогалась. Трещала сорокой, пересказывая последние новости: свои, соседей, города и государства. И бесконечно пичкала меня вкусненьким, сокрушаясь, какая же я бледненькая да какая худенькая.

Я вклинилась в паузу, вызванную исключительно тем, что хозяйке потребовалось перевести дыхание:

— Кто-нибудь спрашивал обо мне?

Вообще-то я имела в виду своих заказчиков, которым бессовестно задолжала с картинами, но когда дама Грильда заговорщицки подмигнула и почти пропела: «А-а-ах, как же я забыла!» — у меня екнуло сердце.

И как оказалось — напрасно. Перед отплытием ко мне приходил попрощаться Олаф Линдгрин.

— Так огорчился, так огорчился, бедняжечка, узнав о вашей болезни! — живописала хозяйка, зорко за мной наблюдая. — Просто сердце на разрыв! Оставил вам свой адресок во Фьянте, настоятельно просил написать. Такой милый молодой человек!

— Да, — рассеянно признала я, опуская в карман записку с адресом и пожеланием скорейшего выздоровления, — очень милый. Кто-нибудь еще?

Обманутая в своих романтических ожиданиях Грильда покачала головой:

— Да легче сказать, кто здесь только не побывал!

Особенно меня удивило и растрогало то, что обо мне спрашивали и передавали гостинцы и знакомые торговцы с площади: кто горячую выпечку, кто свежую рыбу, кто травы лечебные, кто ленту для волос, кто вязаные перчатки…