Невеста призрака - Янгцзе Чу

– Медиум велела сжечь немного, – уклончиво ответила я. Ама выглядела нерешительно, но в итоге согласилась пойти. Тем временем пришла пора моих приготовлений.

Когда Ама вернулась, то показала мне бумажный сверток, в котором находились пачки адских купюр, аляповато раскрашенных и с печатью владыки ада Ямы. Кроме того, она купила золотой бумаги, чтобы свернуть ее в форме инготов – другой популярной адской валюты. Купюры были достоинством в десять и сто малайских долларов. Видно, в аду шла инфляция, учитывая безумно огромные суммы сжигаемых денег. А как насчет бедняжек духов, ушедших до того, как отпечатали столь крупные купюры?

Позднее днем, когда Ама удалилась на отдых, я принесла похоронные дары во дворик, где мы жгли семейные подношения в честь предков. Я свернула, как следовало, бумажные инготы, и теперь они аккуратно уложенными лодочками располагались на большом подносе. Я хотела совершить ритуал без Ама, пусть лучше она верит, что подношения предназначены Лим Тиан Чину.

В прошлом я просто повторяла за Ама на соответствующих праздниках. Она единственная устраивала все на Новый год или Цинмин, собирая сбоку бумажные подношения и выкладывая поднос еды для предков. Угощение было тщательно продуманным: вареный цыпленок с головой и лапками, чашки рисового вина, головка зеленого салата, обвязанная красной бумагой, и пирамиды фруктов. После передачи подношения семья поглощала еду. Разумеется, предки должны были принять участие только в духовной части обеда. Я всегда думала, что это верный подход к вещам, хоть он и не требовал слишком больших жертв от живых. В довершение сжигали бумажные дары и деньги. Вот чем мне необходимо теперь заняться.

Ама сжигала фимиам перед поминальными табличками, на которых стояли имена предков. Я не знала, что делать, – у меня такой не было, но пока она ходила за покупками, я приготовила замену из дерева и бумаги. Рука дрожала, пока я писала на ней тушью свое имя, пигмент впитывался в бумагу, словно темное клеймо, но я уже так далеко зашла, что могла позволить себе попробовать что угодно.

Давным-давно я увидела, как отец сжигал рукописные стихи. Был поздний вечер, и синий дым наполнял воздух. Когда я спросила у отца, отчего уничтожена его каллиграфия, он лишь покачал головой.

– Я послал их, – сказал отец.

– Куда? – поинтересовалась я. Наверное, я была тогда крошкой, так как заглядывала ему в лицо снизу вверх.

– Твоей маме. Если я их сожгу, то, скорее всего, она прочтет их в мире духов. – В его тяжелом дыхании чувствовался аромат рисового вина. – Теперь беги отсюда. Сейчас тебе следует лежать в постели.

Я медленно поднялась по ступенькам, наблюдая, как он стоял в темном дворике. Казалось, он забыл о моем присутствии, так как зажег другой листок и смотрел на искры и гибель стихотворения. После этого случая я спросила Ама, могу ли тоже сжигать вещи для мамы, например, мои рисунки или первые неуклюжие вышивки. Она очень рассердилась и выпалила, что нам нельзя творить такие вещи не в срок и вообще – откуда я понабралась таких идей? Ама всегда была педанткой в том, что касалось правильности ритуалов и празднеств.

Теперь мне стало любопытно, облегчает ли еще себе душу отец написанием посланий к матери и их поджиганием. Что-то я в этом сомневалась. Трудно вообразить, что у него остались силы для подобных дел. А как насчет мамы? Находилась ли она до сих пор в мире духов? Ама всегда твердила, будто мама точно переродилась где-то в другом месте. Я на это надеялась. Иначе я бы помолилась о том, чтобы она пожалела оставленную дочь. Меня не учили молиться прямо матери, хотя ее смерть оставалась центральной и невысказанной частью наших жизней. Ама цеплялась за уверенность в том, что мама избежала адских мук и давно возродилась. Отец не подтвердил этого ничем, кроме того странного случая в детстве. Я подумала о Тиан Бае – если умру, будет ли он слать мне письма?

Сделав глубокий вдох, я сунула пачку купюр в отверстие для поддува. Бормоча краткую молитву Чжэн Хэ, адмиралу, проплывшему так далеко вокруг света, я надеялась, что все получится, хотя в сердце поселились сомнения. Потом я встала лицом к собственной табличке и поклонилась со словами:

– Пусть эти деньги помогут мне как-нибудь.

Это звучало слабо и слишком патетично, но я затолкала деньги глубже в топку, и они сразу же вспыхнули. Я как раз собиралась сжечь еще пачку наличных, когда во дворик вошла Ама.

– Уже начала? – сказала она, глядя на деньги в моих руках. Я поспешно заткнула их в топку и попыталась закрыть ложную поминальную табличку со своим именем, но было слишком поздно.

– Что ты делаешь? Ты еще не мертва! – С изумительной скоростью она схватила табличку и разорвала.

– Ама, – начала я, но она плакала и ругала меня.

– Несчастье! Это к несчастью! Как ты могла проделать подобное?

– Медиум мне велела.

– Она велела? – Ама уставилась на меня. – Тогда она – лгунья. Ты не собираешься умирать. Ты слишком юна, чтобы уйти! – Пока она рыдала в отчаянии, я прильнула к ней по-детски, ощущая ее худобу и хрупкость косточек.

– Я не хотела, прости.

Сколько раз Ама держала меня вот так в детстве? Спустя время она вытерла лицо тыльными сторонами ладоней.

– Даже не вздумай делать это снова, – приказала она.

– Почему?

– Потому что никто никогда не сжигает подношения ради живого человека!

– Но это может быть особый случай.

Хотя я не желала огорчать ее, но стремилась отстоять свою точку зрения. Все приготовления напрасны, если я не сумею сжечь деньги!

– Уверена, что медиум не попросила сжечь их для парня?

– Нет. Она сказала, это для меня.

Ама тяжело села.

– Это так же хорошо, как назвать тебя уже мертвой. Она не ведает, о чем болтает.

– Но, Ама, это же ты сказала мне сходить к ней!

– Несомненно, у нее есть талант, но она не бог. Откуда ей знать, какая судьба тебя ждет?

Два слабых пятна румянца появились на щеках Ама. Я знала этот взгляд. Он означал, что Ама не желает более выслушивать никаких мнений по этой теме, как бы рационально с ней ни спорили. Я подумала о том, чтобы настоять на своем. В конце концов, я стала хозяйкой дома. Фактически была ею на протяжении многих лет, хоть и не думала об этом в таком ключе. Словно читая мои мысли, Ама опустила глаза.

– Ли Лан, я лишь старая женщина. Поступай как хочешь. Но прошу, не делай этого. Это к великому несчастью.

К моему разочарованию, она снова зарыдала. Я нагнулась, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Я не буду.

Слезы затекали в морщинки на ее лице.

– Ты не понимаешь. Я вырастила твою мать. Я носила ее на руках, когда она была младенцем, и держала за ручку, когда она училась ходить. А потом она так внезапно скончалась, бедняжка. На ее похоронах ты прижалась ко мне, твои сладкие ручки обвили шею. Я поклялась ей, что никогда тебя не брошу. Если ты тоже умрешь юной, я этого не перенесу!