Почему им можно, а нам нельзя? Откуда берутся социальные нормы - Мишель Гельфанд

В январе 2011 года мир ошеломленно наблюдал, как сотни тысяч египтян творят революцию в своей стране. Протестующие всех возрастов, политических взглядов и религиозных убеждений собрались на главной площади Каира, чтобы потребовать смещения президента Хосни Мубарака и демонтажа авторитарного режима, правившего страной на протяжении тридцати лет. В числе лозунгов, которые скандировали митингующие, были «Нелегитимен!» и «Долой Мубарака!». Для усиления шума и трансляции своего бунта на весь мир они широко применяли социальные медиа. «Для назначения протестных акций у нас есть Facebook, для координации – Twitter, а для вещания на мир – YouTube», – пояснил один из протестующих – в твите, конечно же. Активисты не сдавались, невзирая на несколько жестоких стычек между полицией и демонстрантами, сотни погибших и тысячи раненых. После восемнадцати дней протеста авторитарный режим Мубарака рухнул. Мечта египтян о новой власти наконец-то реализовалась.

Однако очень скоро эта мечта обернулась кошмаром. Мухаммед Мурси – первый в истории Египта руководитель, избранный демократическим путем, занялся самоуправством и присвоил себе диктаторские полномочия. В июне 2014 года его сместили военные, и к власти пришел очередной жестокий диктатор – Абдул-Фаттах ас-Сиси. По оценке правозащитных групп, в 2017 году в египетских тюрьмах томилось около 60 тысяч политзаключенных – в десять раз больше, чем во времена Мубарака. Были приняты новые законы, запрещающие протесты, а ас-Сиси наделил себя абсолютной властью подавлять любую критику.

На первый взгляд, полный разворот Египта обратно к диктатуре кажется необъяснимым. Как мог народ, с такой надеждой и энергией объединившийся для свержения жестко авторитарного президента, в итоге оказаться под властью еще более деспотичного правителя?

Многие социальные потрясения современного мира – и «арабская весна», и ИГИЛ, и нарастание популизма в политике – отчасти объясняются структурным напряжением, идущим от противоречия «жесткость – свобода». Хотя у каждого из этих сдвигов есть собственные уникальные составляющие, все они наглядно свидетельствуют об элементарной истине: люди жаждут порядка в обществе. Встретившись с беспорядком и безнормием – то есть став чрезмерно свободными, – они отчаянно тоскуют по защищенности и предсказуемости. Авторитарные лидеры оказались готовы разгребать культурные последствия и удовлетворять всеобщую потребность.

Можете назвать это культурным реваншем, но сама дилемма «жесткость – свобода» так или иначе является непреложным фактом нашего существования. Сила социальных норм будет одной из ключевых составляющих нашего ДНК столь же долго, сколько будет существовать человечество. Часть этого культурного кодекса гласит, что в ответ на крайнюю степень свободы люди тянутся к жесткости, и наоборот. Понимание связи между соотношением «жесткость – свобода» и геополитическими событиями позволит нам не только лучше предвидеть глобальные тренды, но и создавать разумные в культурном плане средства для управления ими.