Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

Такое правило ставит себялюбие вровень с любовью к ближнему. Ставит не выше и не ниже, причем степень заботы о своих интересах служит ориентиром (или, если хотите, стандартом), указывающим, насколько сильно надо любить своего ближнего. Итак, по логике вещей, себялюбие является как бы критерием любви к ближнему. Используя экономическую терминологию, эти размышления можно продолжить следующим образом: если человеку доставляет удовольствие (полезно, выгодно) доставлять удовольствие (быть кому‑то полезным), то такой подход можно классифицировать либо как (а) скрытый эгоизм, либо как (б) благожелательность и симпатию. Если вместо того чтобы съесть мороженое самому, я бескорыстно дарю его своему ребенку или другу, то делаю доброе дело. Но с точки зрения экономической теории данную ситуацию можно «объяснить» следующим образом: так как я отдал мороженое сознательно, то тем самым, исходя из корыстных побуждений, сделал нечто полезное для самого себя. В обычной жизни такое поведение, безусловно, не считалось бы эгоистичным, напротив, оно заслуживало бы благодарности, признания и похвалы. Но если мы в варианте «а», то, в строго экономическом смысле слова, одариваемый не должен благодарить за дар, дарение которого приносит дарителю больше пользы, чем его потребление, — наоборот, благодарить должен дарующий, так как через акт дарения он сам получил некую выгоду. Что заведомо абсурдно.

Вернемся к золотому правилу. С одной стороны, тому, кого любим, мы хотим столько же блага, сколько самим себе (если не больше), с другой стороны — и это в нашей природе — желаем неудачи и горя тем, кого мы ненавидим, считаем врагами. В таком случае, как написано в одном псалме, наша выгода (удовольствие) увеличивается со снижением выгоды нашего недруга:

Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!^[880]

Говоря мягче и цивилизованней, ставится знак равенства между выгодами моей и кого‑то другого (возмездие, наказание):

Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на теле человека, так и ему должно сделать^[881].

Итак, в Ветхом Завете за уменьшение моей выгоды обидчик расплачивается точно таким же (не выше и не ниже) уменьшением своей выгоды. Как будто бы действует правило: будешь любить ближнего своего, как самого себя, и ненавидеть своего врага, как он тебя. Собственная и чужая (не)выгоды опять приравнены.

Но Иисус в своей знаменитой Нагорной проповеди предъявляет человеку более высокие требования:

Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный^[882].

Но ведь это неестественно — любить своих врагов и желать им добра (в природе человека желать добра своим близким и зла недругам). Христианство, однако, хочет, чтобы мы любили своих врагов, пусть эта добродетель и противоречит нашему естеству.

Если оба принципа (индивидуальный эгоизм и сочувствие к другим) истинны, то какой из них сильнее влияет на наше поведение? Чужому человеку мы при встрече говорим (ведь мы ничего не теряем): «Добрый день», при прощании: «Всего Вам доброго» — и почти никогда не слышим в ответ: «Всего Вам злого». Эти пожелания нам ничего не стоят, и если бы у нас была возможность раздавать их направо и налево, то, и не имея никакой выгоды, мы бы желали людям добра. И нас бы сильно огорчило известие об уничтожении прекрасной картины или пейзажа, которые мы, скорее всего, не имели бы возможность увидеть и которыми вряд ли смогли бы насладиться (получить эстетическое или иное удовольствие, выгоду) лично.

Но, как было показано в главе об Адаме Смите, полагаться на альтруизм как на основную движущую силу общества нельзя.

Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а об их выгодах. Никто, кроме нищего, не хочет зависеть главным образом от благоволения своих сограждан^[883].

На удивление актуально звучит сегодня высказывание Аристотеля на эту тему:

Помимо всего прочего трудно выразить словами, сколько наслаждения в сознании того, что нечто принадлежит тебе, ведь свойственное каждому чувство любви к самому себе не случайно, оно внедрено в нас самой природой. Правда, эгоизм справедливо порицается, но он заключается не в любви к самому себе, а в большей, чем должно, степени этой любви; то же приложимо и к корыстолюбию; тому и другому чувству подвержены, так сказать, все люди. С другой стороны, как приятно оказывать услуги и помощь друзьям, знакомым или товарищам!^[884]

Пожалуй, что именно себялюбие является доминантой общественного поведения, которое, однако, должно быть ограничено (удерживаемо нами, как указывает Аристотель, в разумных пределах) и дополнено любовью (сочувствием, симпатией) к ближнему (как указывает христианство или Смит). Человек ищет общества других людей и не может (не хочет) жить совершенно эгоистично. В связи с этим Роберт Нельсон говорит об «основном парадоксе рыночной экономики»^[885]: по мнению многих экономистов (к ним Нельсон относит и Смита), за ее функционирование мы должны быть благодарны эгоизму, но лишь до того момента, пока сила личного интереса «не перешла определенную меру», что может вести к деструктивному оппортунизму и «угрожать самому существованию рынка».