Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

На вере в сверхъестественные способности невидимой руки рынка и зиждется экономика. Тайна этого феномена очень красиво и тонко выражена в следующей цитате: «Невидимая рука есть таинственный бог, действующий мистическим (или, по меньшей мере, для нас необъяснимым) образом, окруженный чудесами и творящий холистическое добро, не прогнозируемое исходя из нечестивых мотивов деятельности своекорыстных личностей»^[846].

Этот таинственный принцип уже столетия является центральной темой экономических дискуссий. До какой степени можно полагаться на невидимую руку рынка? Можем ли мы действительно верить, что хаос миллионов свободных воль она приведет наконец в (общественный) порядок и переплавит индивидуальный эгоизм в общее благо? Какие отрасли экономики лучше все‑таки планировать, а какие оставить в покое, laissez‑faire? Но сейчас эти вечные вопросы^[847] оставим в стороне и проследим, как развивалась концепция невидимой руки рынка и какие следы она после себя оставила.

История прообразов и укрощение зла

Тема невидимой руки рынка, трансформирующей порок в общественное благо, красной нитью проходит через все главы первой, исторической части этой книги. Сам термин ведет свое происхождение от Адама Смита, который вообще‑то употребил его мимоходом, как будто случайно, так же, кстати, как Кейнс использовал понятие animal spirits. Обе метафоры так и остались окутаны изрядной долей таинственности, и потому позднее вокруг них развернулись оживленнейшие дискуссии. Книги на эту тему и сегодня продолжают пополнять полки библиотек.

Похоже, что сила невидимой руки рынка направлена на выполнение двух функций. Во‑первых (как мы видели у Мандевиля), она превращает отдельные пороки в общее благо. Во‑вторых, она действует как клей, связывая между собой основные экономические и общественные структуры (пример мясника Адама Смита, продающего мясо ради собственной выгоды и потому предоставляющего свои услуги всем остальным).

Хотя название феномену невидимой руки дал Смит^[848], на самом деле ее прообразы можно обнаружить уже на заре истории нашей цивилизации. В «Эпосе о Гильгамеше» мы видели, что дело дошло до приручения, укрощения чего‑то от природы дикого, злого (Энкиду), вначале человечеству (цивилизации) вредившего и даже несшего погибель, но в конечном счете использованного во благо общества. Бой с диким, бесконтрольным природным злом один на один выиграть было невозможно; ничего не оставалось, как прибегнуть к какой‑нибудь хитрости с целью обуздать его и заставить служить людям.

Как отмечал Ф. А. Хайек, принцип невидимой руки рынка знали и древние греки, особенно если говорить об Эпикуре, Ксенофонте или Аристофане^[849].

К тому же есть старинное поверие:

Нам всякое решенье бестолковое

На счастье, на удачу повернет судьба^[850].

С (со)участием добра и зла Библия имеет дело, например, в притче о плевелах, которые, согласно Иисусу, дабы избежать риска своим вмешательством нанести вред урожаю, уничтожать не следует. От зла не нужно и нельзя (на этом свете) избавляться: вместе с ним исчезнет много добра. Фома Аквинский позднее рассмотрел тему более детально. Его слова свидетельствуют о том, что он задолго до Бернарда Мандевиля был знаком с проблемой: «И не надлежало устранять общее благо во избежание частного зла, особенно если учесть то, что Бог могущественен настолько, что любое зло может направить на благо»^[851]. Или:

«Законы человеческие оставляют некоторые грехи без наказания, так как из‑за несовершенства людей это воспрепятствовало бы многому доброму, если бы все грехи были строго запрещены и подлежали наказанию»^[852].

То есть идея, без сомнения, сама по себе не нова. Ее многократно упоминали мыслители эпохи Просвещения, о чем хорошо написал Хиршман: «Все героические добродетели были перетолкованы как форма простого самосохранения (Гоббс), себялюбия (Ларошфуко), тщеславия и бегства от настоящего знания самого себя (Паскаль)»^[853]. У политологии имеется своя собственная невидимая рука, описание которой дал Монтескье: «Все это напоминает систему мира, где есть сила, постоянно удаляющая тела от центра, и сила тяжести, привлекающая их к нему. Честь приводит в движение все части политического организма; самим действием своим она связывает их, и каждый, думая преследовать свои личные интересы, по сути дела, стремится к общему благу. Правда, с философской точки зрения эта честь, приводящая в движение все силы государства, есть ложная честь, но эта ложная честь так же полезна для общества, как была бы полезна истинная честь для отдельного лица»^[854].

Подобным же образом на такое равновесие сил смотрели, безусловно, и экономисты, исповедующие идеалы рационализма и свободомыслия: эгоизм одного человека уравновешивается себялюбием другого. Наконец, Паскаль (почти за полстолетия до Мандевиля) пишет: «Человек велик даже в своем своекорыстии, ибо это свойство научило его соблюдать образцовый порядок в делах и благотворительствовать по расписанию. Величие. — Соотнеся причину и следствие, можно понять величие человека, обязанного извлечь из вожделения столь прекрасный порядок»^[855]. Теперь мы видим, что прообразов невидимой руки рынка было много.

В конечном счете «многое из философии Мандевиля можно было бы свести к сформулированной Ларошфуко максиме “Nos vertus ne sont le plus souvent que des vices déguisés”, где le plus souvent (“чаще всего”) заменено на toujours (“всегда”)»^[856]. В переводе: «Наши добродетели — это чаще всего искусно переряженные пороки».