Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

В истории из Книги Бытия Адам и Ева были изначально наги и жили себе так в состоянии блаженства в совершенном райском саду. Вкусив запретный плод с древа познания, они осознали собственную наготу и впервые почувствовали стыд. И тогда ощутили необходимость прикрыть данное им при рождении, свою естественность ^[897]. Другими словами (важными для экономиста), листья, закрывающие интимные части тела, фактически являлись первым внешним владением, какое человек когда‑либо имел. Как будто бы у Адама и Евы вдруг появилось чувство, что им чего‑то не хватает, и сами по себе, нагие, они какие‑то незавершенные. Им понадобилось нечто большее. Если перефразировать дилемму Фромма «иметь или быть», то Адаму и Еве уже было недостаточно просто быть, им стало нужно еще и иметь^[898]. Владея чем‑то материальным, они чувствовали себя естественней. Первое принадлежащее им имущество Адам и Ева использовали для того, чтобы прикрыть свой стыд. До грехопадения их все устраивало (даже нагота).

Затем следует первый случай трансакции, отраженный в Книге Бытия, — дарение, когда «сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их»^[899]. И тогда впервые произошло нечто неестественное, продолжающееся и сегодня: мы надели звериную кожу и носим ее поверх своей, человеческой. Так мы чувствуем себя (намного) лучше. Желание чем‑то защититься, что‑то иметь (охрана своего «я» через обладание), самим не подставляться под удар, беречься (не быть одинокими в этом мире, не быть нагими) привело нас к потере свободы и к зависимости от так нам теперь необходимых вещей. Цитата из Жан‑Жака Руссо прекрасно выражает эту мысль:

…Дикарь и человек цивилизованный настолько отличаются друг от друга по душевному складу и склонностям, что высшее счастье одного повергло бы другого в отчаянье. Первый жаждет лишь покоя и свободы, он хочет лишь жить и оставаться праздным, и даже спокойствие духа стоика не сравнится с его глубоким безразличием ко всему остальному. Напротив, гражданин, всегда деятельный, работающий в поте лица, беспрестанно терзает самого себя, стремясь найти занятия, еще более многотрудные; он работает до самой смерти, он даже идет на смерть, чтобы иметь возможность жить, или отказывается от жизни, чтобы обрести бессмертие… Такова и в самом деле действительная причина всех этих различий: дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда — вне самого себя; он может жить только во мнении других, и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного своего существования^[900].

То есть все как у Энкиду: он жил как зверь, ему всего хватало, Шамхат пробудила в нем чувство нехватки. В городе он стал гражданином, попробовал пиво — вещь неестественную (пива в природе точно не найти). Как подчеркивает Славой Жижек, в наших желаниях нет ничего имманентно нам присущего, инстинктивного. Вопрос не в том, как их исполнить, а к чему нам стремиться. Наши фантазии искусственны, мы должны научиться, как мечтать, и кто‑то должен нам показать, о чем мечтать. Инструментарием такого процесса становятся истории, воспитание, фильмы, реклама, политическая и экономическая идеологии (что мы видели в случае с идеей прогресса). Исходя из этого, можно сказать, что рациональность является лишь орудием в руках нашей мечты.

Люди и звери

У рационального с иррациональным яркая история отношений. Юнг пишет по этому поводу: «Из мифа о Гильгамеше очевидно, что нападение бессознательного (Энкиду) становится непосредственным источником силы, необходимой для героического поединка, и… человек должен задаться вопросом, не является ли предполагаемая вражда материнского архетипа (анима) всего лишь некой хитростью Mater Natura (Матери‑Природы) с целью побудить свое любимое дитя к великим свершениям»^[901]. Таким образом, в интерпретации Юнга Энкиду представляет собой первую аниму Гильгамеша, то есть нечто, пришедшее из леса, что должно было напасть на него, но в конце концов было взято им в город и стало его союзником. Вместо вечного боя дело в конечном итоге доходит до примирения двух принципов, а товарищество служит основой для великой истории жизни^[902].

Тем не менее несколькими страницами ниже Юнг объясняет, что он думал по поводу хитрости Матери‑Природы: «сверкающие вершины для смертных недостижимы»^[903]. Вечные, недостижимые цели — утилитарная bliss point, например, — которые мы для себя намечаем, подобны мифическому Олимпу или выражают стремление вернуться в (уже запретный, ангелами с «огненными мечами» строго охраняемый) райский сад.

Но обратимся снова к концепции иррационального animal spirits. В греческом мышлении основное диалектическое противоречие заключалось в надежности и постоянстве мира идеального и изменчивости, неточности и нестабильности реального. Платон крайне негативно относится к капризным, иррациональным слагаемым человеческой природы:

«Иррациональные части души»… наши телесная и чувственная природы, страсти, сексуальность — все это крепко привязывает к миру риска и изменчивости… подпитывать их означает подвергать себя опасности хаоса или «безумия»^[904].