Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

– Нечего тебе на мельнице делать. Я сам раздумал туда идти, – сказал Мазин.

– Почему это? Я хочу посмотреть! – не сдавался Петька.

– Ладно, поворачивай! – Мазин взял Петьку за плечи и повернул его назад.

Петька искоса взглянул на товарища и замолчал. Игнат дружески улыбнулся Мазину и как ни в чём не бывало сказал:

– А вас ребята ожидают. Василь говорил, что если сегодня не придёте, то сам пойдёт вас искать.

– Придём, – растерянно ответил Мазин.

– А что, не слыхать ничего про вашего Митю? – с сочувствием спросил Игнат.

Но Мазин не ответил. Он думал о мельнице.

Игнат беспокойно оглянулся, снял с головы кубанку и сверкнул на Гузя сердитыми глазами.

– Они ж на лодке подъехали, – словно оправдываясь, сказал Федька.

– А где ж это вы лодку взяли? – заинтересовался Игнат, только теперь заметив спрятанную в кустах лодку.

– У фашистов отняли! – похвалился Петька, победоносно глядя на Гузя.

– У фашистов? Не врёшь? – Федька вытянул шею и с уважением поглядел на недавнего врага.

– А что нам врать? Пустяк дело! – хорохорился Петька.

Игнат быстро оглядел лодку и, поманив пальцем Мазина, тихо сказал:

– Вы вот что: уходите отсюда… Понятно? А лодка нам останется…

– А вам зачем? – поинтересовался Мазин.

Игнат вздохнул:

– Да так… може, сгодится на что-нибудь… рыбу ловить…

«Знаю я зачем», – подумал Мазин.

– Бери, если надо, – тихо сказал он Игнату.

Игнат снова наклонился к лодке.

Федька торопливо объяснял мальчикам дорогу. Показал ближнюю тропинку.

– Мазин, а лодка? А лодка как же?.. – заволновался Петька.

Мазин нетерпеливо оборвал его:

– Когда я что-нибудь делаю…

– Ну?

– Значит, делаю!

Петька пожал плечами. Он привык понимать своего друга с полуслова, но сейчас он ничего не понимал. Спорить же было бесполезно.

Поднявшись в гору, Мазин оглянулся. На берегу никого не было. Туман рассеялся, и старая мельница была хорошо видна. Она стояла чёрная, заброшенная, низко накренившаяся к воде. Всё казалось в ней пустынным и неживым…

Но это только казалось.

Мазин не мог видеть, что внутри мельницы, на чердаке, в туманном свете, падающем из слухового окна, стоял на коленках перед ящиком Коноплянко и что-то быстро прилаживал.

Рядом с ним, примостившись на брёвнах, сидела учительница из Ярыжек. В руках у неё был блокнот и карандаш.

«Говорит Москва! Говорит Москва!» – раздался спокойный голос диктора.

ДНЕВНИК ОДИНЦОВА

10 июля

Дорогой мой дневник! Ничего я не пишу теперь. Что ни подумаешь написать, всё нельзя. Мы живём у дяди Степана. Он очень строгий и бранит нас иногда, если заслуживаем, но зато и жалеет нас. Совсем мы были бы сиротами без Мити, если бы не он. Добрый и, главное, на папу моего очень похож. А больше всего я полюбил его за то, что он один раз взял на колени Жорку и стал с ним шутить, а я тут же стоял. Ребят никого не было. Тогда он посмотрел на меня, спустил Жорку на пол, а меня обнял и говорит: «А теперь я с другим сыночком посижу. Ну, рассказывай, Коля, что у тебя на душе». Я стал про родителей говорить, а он слушал и всё спрашивал… И мы так долго, долго вдвоём сидели! Вот какой дядя Степан! Если бы враги на него напали, я бы умер, а защитил его. И Трубачёв тоже, и все наши ребята.

Хорошие тут люди, только ни о ком писать нельзя. Придётся кончать дневник. Я с Трубачёвым советовался, – он говорит, что когда всё кончится и мы победим, то тогда всё вспомним и запишем. А пока мы тоже хвебухведем хвебохверохветься хвес хвефахвешихвестахвеми.

Хвекохвеля Хвеохвединхвецов.