Васек Трубачев и его товарищи - Валентина Осеева

Когда ребята ушли, в комнату тихонько вошла тётя Дуня, поставила перед Васьком чай. Васёк заметил, что чашка с блюдцем дребезжала в её руке. «Устала…» – подумал он.

– Ну что ты всё ходишь, тётя? Как будто я сам себе чая не налью!.. – с беспокойством сказал он. – Садись вот тут лучше. Посиди немножко.

– А что это ты пишешь? – присаживаясь к столу, поинтересовалась тётя Дуня.

Васёк кратенько рассказал ей про свои дела: про учёбу, про ремонт. Всё это тётя Дуня слышала не раз, но всегда принимала близко к сердцу.

– Директор сегодня уже в учительской стол себе поставил, а Иван Васильевич скоро из госпиталя в новую школу переедет. У него здесь точь-в-точь такая же комнатка около раздевалки. Он в ней и ночует сейчас – боится, как бы кто материал по унёс.

– Ну, это уж напрасно! – возмутилась тётя Дуня. – Кто ж это из школы материал унесёт! Да таких злодеев-то во всём городе не найдётся. Экий подозрительный старик стал!

– Да нет, может, и не оттого он ночует, а просто хочется ему сторожить… ну, по своей специальности работать, что ли.

– Но специальности – это другое дело. А на людей клеветать нечего. Школой все дорожат. Постоянно народ около неё толчётся… Я тоже вчера проходила мимо. Заглянула во двор. Дом-то какой красавец будет! А уж школьников, мальчишек да девчонок во дворе – не сосчитать! И тебя видела, только уж окликать не стала.

Она отхлебнула из своей чашки чай, осторожно прикусила кусочек сахару, потом закашлялась, вынула носовой платок и вытерла кончиком глаза:

– Помню, когда уезжал твой отец… Пришёл в шинели, сел вот тут рядом, обнял меня. А я плачу. «Что ж, говорю, Паша, голубчик, Ваську от тебя передать? Может, хочешь что-нибудь на прощанье сказать?» А он так покачал головой и говорит: «Не надо, сестреночка. Он всё знает, что я могу сказать». – «Да откуда же, Паша, ему знать?» Улыбнулся он мне и опять своё:

«Знает, сестреночка! Хороший сын всегда знает, что скажет в том или ином случае отец». – Тётя Дуня облокотилась на ладонь и тихонько спросила: – А ты и вправду знаешь ли?

– Знаю, я всегда знаю! – радостно улыбнулся Васёк. – Вот и сейчас знаю… Он подмигнул бы мне одним глазом на тебя и сказал: «Что-то у нашей тёти Дуни глаза нынче на мокром месте… А ну-ка, Рыжик, подойди к ней поласковее…» – Васёк встал и, обняв тётку, прижался щекой к её щеке. – Ничего, – сказал он, – проживём как-нибудь…

– Не хватает моих сил… – прижимая к себе его голову, прошептала тётя Дуня. – Писем-то нет у нас… Письма-то куда же подевались?

– Ничего, ничего, придут письма. Ведь бывает – задерживаются в пути. Ты не плачь только, всё будет хорошо! – с горьким спокойствием уговаривал тётку Васёк.

В эту минуту ему казалось, что отец слышит его и одобрительно кивает ему головой: «Не давай, не давай ей плакать, Рыжик… Старая она, больная. Кто её, кроме тебя, пожалеет…»

– Давай, тётя, поглядим по карте, где бои идут. Васёк принёс карту, разложил на столе, вынул из коробочки красные флажки:

– Вот, гляди, где наши теперь находятся!

Тётя Дуня полезла в карман за очками. Слёзы её высохли, и, расставляя вместе с Васьком красные флажки, она сурово сказала:

– Ничего, придёт наше время! Мы их до самого Берлина гнать будем!

– Тебе бы на фронт, тётя Дуня! – пошутил Васёк. Спать легли поздно. Ночью Ваську снился отец. Снилось, что где-то в открытом поле сквозь дым и огонь мчится санитарный поезд. Мимо Васька в паровозной будке промелькнуло бледное, напряжённое лицо отца, голубые серьёзные глаза, знакомые, опущенные книзу усы. Васёк бросился вслед поезду, но из дымной тучи налетел вражеский бомбардировщик, и тяжёлый снаряд ударил в бок паровоза. Васёк закричал, забился и, сонный, ещё долго рвался из чьих-то тёплых рук… Потом открыл глаза и увидел встревоженную тётю Дуню.

– Проснись, проснись, Васёк, голубчик… – удерживая его, ласково шептала она.

Васёк зарылся головой в подушку.

– Писем, писем нет, тётя Дуня… – простонал он.

– Ничего, ничего, придут письма. Ведь бывает – задерживаются в пути… – уговаривала его тётя Дуня.