Теодосия и Сердце Египта - Робин Лафевер

Мы попрощались с Генри на вокзале Чаринг-Кросс и стояли на платформе до тех пор, пока его поезд не скрылся из вида. Я вдруг почувствовала, что мне впервые жаль расставаться со своим невозможным братом, и у меня выступили слезы. А может быть, это просто угольная пылинка вместе с паровозным дымом в глаз попала.

Затем папа громко сложил свои ладони и, потирая их, сказал:

– Ну, Теодосия, теперь пора отправиться к твоей бабушке.

Он всегда старается говорить как можно веселее, когда речь идет о вещах, которые, как мы оба прекрасно знаем, иначе как ужасными не назовешь.

Бабушка живет в роскошном доме возле Сент-Джеймс парк. Ее дом из тех, где все стулья и диваны покрыты чехлами с рюшами, где полно цветочных ваз и других хрупких вещей, от которых следует держаться подальше. А, согласитесь, не очень-то уютно жить в доме, где ничего нельзя потрогать руками.

Когда мы подъехали к дому бабушки, из дверей вышел лакей, чтобы открыть нам дверцы кэба и взять мою поклажу. Он подхватил чемоданы и понес их вверх по ступенькам крыльца к входной двери, возле которой нас ожидал бабушкин дворецкий, Бидлз. Бидлз всегда выглядит так, словно он только что унюхал тухлую рыбу и теперь воротит нос от ее запаха. При этом, взглянув на Бидлза снизу вверх, можно заглянуть ему в ноздри и даже пересчитать все растущие в них волоски.

Неужели его не смущает, что все видят его нос в таком ракурсе? Меня бы точно смутило.

– Мистер Трокмортон, миссис Трокмортон, я доложу мадам о вашем прибытии.

Меня он полностью игнорировал – впрочем, как всегда. Бидлз удалился, оставив нас ожидать в холле, словно мы прибыли с деловым визитом, а не приехали к своей родственнице. Почему папа терпит все это и что заставляет его думать, будто я тоже смирюсь с таким отношением?

Я услышала хруст жесткого шелка, надетого поверх многочисленных накрахмаленных нижних юбок, а затем появилась и сама бабушка Трокмортон.

– Здравствуй, Алистер, – первым она поприветствовала папу и подставила ему для поцелуя свою дряблую морщинистую щеку.

– Здравствуйте, мама. Как поживаете? – ответил папа, быстро клюнув ее губами в щеку.

– Настолько хорошо, насколько это возможно в моем возрасте, – фыркнула бабушка. Она очень умная женщина. Сумела ответить так, будто папа ляпнул что-то невпопад. Я не понимаю, как она это делает, но, безусловно, было бы полезно освоить это искусство.

– Генриетта, – бабушка кивнула маме, но свою щеку для поцелуя ей не подставила. «Повезло маме», – подумала я.

Наконец, бабушка повернула свой стальной взгляд и поджатый рот ко мне.

– А это кто тут у нас? Ах да, Теодосия. Моя внучка. – Здесь бабушка снова фыркнула.

– Вы простудились, бабушка? – спросила я.

Она отпрянула назад с таким видом, словно я спросила, какого цвета у нее подвязки на чулках, потом подняла висевший на цепочке монокль и посмотрела на меня сквозь него. Бабушка, очевидно, хотела увидеть, что перед ней дерзкая девчонка, но я ответила ей давно отработанным невинным взглядом.

– Хм-м, – сказала бабушка. – Это очень хорошо, что в ближайшие несколько недель я смогу заняться твоим воспитанием.

Ее свирепый взгляд дал мне понять, что курортом эти недели мне не покажутся. Но я ничуть не испугалась. Секрет, о котором знала только я, согревал мне сердце и казался прекраснейшим подарком судьбы. Однако я сделала вид, будто бабушка одержала в нашей дуэли верх, и понуро уставилась в пол.

– Ну хорошо, – произнес папа, застенчиво, словно школьник, переминаясь с ноги на ногу. – Нам нужно идти. Мы должны еще упаковать массу вещей и закончить кое-какие дела.

Трус!