Зимняя книга приключений. Парижский паркур - Юлия Кузнецова

На двери кафе висела табличка «Fermé», и мы даже без разговорника поняли, что это значит «закрыто». Ну и ладно, нам все равно надо было к черному ходу.

– Вот, я свалилась в этот бак, а он вышел из этой двери. Погоди...

Я подбежала к стене за баком. Иероглифов там не было!

– Ника, – пробормотала я, пятясь, – клянусь тебе...

– У нас же фотка есть, – откликнулась она, – и к тому же этот кирпич гораздо чище других. На нем белеет пятно. Значит, с него что-то смывали или счищали.

– Значит, они смыли.

Ника подошла к двери и тихонько постучала.

– Телефон приготовь, – скомандовала она, – если он сейчас выглянет – щелкаем. Если удастся, потащим его за собой. Если нет – покажем фото полиции.

На ее стук никто не ответил. Она постучала посильнее. За дверью послышался какой-то звук.

Я сжала в руках телефон.

Дверь распахнулась, и к нам вышел охранник кафе.

– Qu’est-ce que vous voulez? – спросил недовольно он. – Nous sommes fermés![55]

– Там кто-то есть, – прошептала Ника, глядя за его спину.

Он вышел к нам, захлопнув за собой дверь и скрестив на груди руки.

– Я отвлеку его, Гайка, от двери, – торопливо сказала Ника, – скажу, что у меня есть кое-что важное для него, отведу от двери, а ты забегай и хватай ребенка. Или фотографируй. Надо по-любому внутрь забраться.

Она улыбнулась и защебетала что-то по-французски. Но он лишь холодно посмотрел на нее. Ее улыбка стала отчаянной, она вдруг подошла и схватила его за руку, потянув за собой.

– Ника, не надо...

Охранник выдернул руку и повторил, растягивая слово по буквам, словно мы были идиотки:

– Fermé.

А перед тем, как захлопнуть дверь, процедил:

– Go to your maman!

Типа, «бегите к мамочке, детки!» Вот и сфотографировали.

– Слушай, – сказала я, – а давай постучимся в соседний подъезд? Вдруг кто-то из людей что-то видел.

Однако подъезд был закрыт. Рядом висела табличка с двумя именами. Я позвонила в первую квартиру. Там ответил визгливый женский голос. Было слышно, как плакал ребенок. Женщина коротко ответила, что не говорит по-английски, и повесила трубку. Тогда я позвонила в квартиру, где, если верить табличке, жила мадам Григорович.

– Хеллоу, – начала я, но мадам Григорович вдруг перебила меня с мягким акцентом:

– Дефочки... Уходите... Это отшень опасно... Отшень...

Она повесила трубку. Я глянула в окно над кафе. Там стояла пожилая женщина в очках. Увидев меня, она отпрянула и задернула занавеску.

Значит, слышала нашу перепалку с охранником.

Мы обошли снова этот дом. С одной стороны – вход в кафе. С другой – витрины кафе, занавешенные шторами. С третьей – два окна, через которые мы увидели двух дерущихся светловолосых малышей и уставшую мамашу – ту, что не говорит по-английски.

С четвертой – две двери, одна – черный вход в кафе, вторая – вход в подъезд. Между ними – небольшое окно, может, тоже декоративное, как в домике нашей мадам?