Кусатель ворон - Эдуард Веркин

– Ага. В Алжир… Не, в Тунис ездила.

– Тунис – это тебе не Золотое кольцо.

– Поглядим, – отмахнулся Жмуркин. – Вообще, с девчонкой проблем, я думаю, не возникнет. Но на всякий случай ты за ней пригляди. Сам понимаешь, племянница бундесканцлера.

– Что?

– Ага, – кивнул Жмуркин. – Троюродная, но все равно. Мало ли. Может что-то неправильно понять, ясно? Она неправильно поймет – а ты ей как надо объяснишь.

– Без проблем.

Пригляну. Отчего же не приглядеть. Пора выходить на международный уровень. В своем отечестве я мало востребован, отправлюсь в сторону Запада. Скажу, что мне тут рот затыкают, не дают правду доносить до народа. Вот, к примеру, Лаура Петровна – она меня всегда ущемить готова.

Я поднялся и, держась за спинку соседнего сиденья, громко спросил:

– Лаура Петровна, а когда мы в питомник заедем?

Лаура Петровна обернулась:

– В какой питомник?

– Как в какой? В змеиный. Мне сказали, что мы непременно заедем в питомник.

– Ты что-то путаешь, Витя, – заметила Лаура Петровна. – В питомник мы не заедем.

– А почему? Почему мы не заедем в питомник?

Лаура Петровна растерялась. А я смотрел на нее с обличением. Честно говоря, я совсем не знал ни про какой питомник. Хотя нет, знал, но не про змеиный, а про питомник выхухолей, но он тут был совсем ни при чем. Просто мне захотелось ее немного позлить. В ознаменование начала путешествия. Злить Лауру Петровну ведь так приятно. Я бы даже сказал, что это оказывает на меня терапевтический эффект. Нормализуется внутричерепное давление. И потом, немного отравить ей настроение было просто моим святым долгом, когда отравляешь настроение начальствующему работнику, он начинает гораздо лучше работать. Почти в два раза лучше. Иногда в три. Для этого, кстати, журналистика и придумана – чтобы повышать эффективность всякого производства, ведь для того, чтобы лошади шибче бежали, их принято жарить шпорами. Впрочем, на этот счет у меня своя теория.

– Виктор, я не знаю, про какой питомник ты говоришь, – повторила Лаура Петровна.

– Ну да, никто не знает, – сказал я. – Это тайна. Из городского бюджета выделяются деньги на содержание змей, причем деньги немалые, в то самое время как в тот же городской бассейн уже пять лет не могут налить воду. А змеи ничего, размножаются! Каждый день по полкоровы съедают. Лаура Петровна, а правда, что наш мэр большой любитель…

– Виктор, прекрати этот балаган! – рассерженно сказала Лаура Петровна. – Это возмутительно!

Она стала усиленно выражать прической неодобрение и шептать – «я же говорила его не брать».

А я подсел к Александре и сказал:

– Примерно вот так.

– Не поняла… Что вот так?

Александра поглядела на меня, и я вдруг увидел, что глаза у нее прекрасны. Такие большие немецкие глаза, глубокие, темные, выразительные, мне сразу же захотелось написать что-нибудь лирическое, про Рейн, про красавицу Лорелею, тряхнуть, так сказать, стариком Гейне.

– Примерно вот так в нашей стране угнетают свободу слова, – пояснил я Александре. – Бюрократизм, коррупция. А как там у вас, в Рейнвестфалии?

– Я из Баварии.

– И это прекрасно, – сказал я. – В Баварии пекут прекрасные соленые крендели. Это так?

– Да… – растерянно сказала Александра.

– Всю жизнь хотел попробовать.

Я придвинулся к Александре ближе и стал смотреть в ее глаза.

– Всю жизнь, – повторил я. – Мечтал. Вкусить хрустальных вод, так сказать, с родных холмов, с любимых перелесков. Пожевать желудей из Тевтобургского леса… Я ведь, между прочим, тоже немец. И моя бабушка тоже печет крендели. И до сих пор проливает горючие слезы по недосягаемой родине.

– Ты немец?! – удивилась Александра.

– Да. Еще в восемнадцатом веке мои предки перебрались в Россию, спасаясь от гонений…

Я не очень помнил, какие там были гонения, наверняка какие-нибудь были.

– Мы из Восточной Пруссии, – сказал я. – Из-под Кенигсберга. Мой прапрадедушка был потомственным…

За окном промелькнула стела, возвещавшая, что наш район безвозвратно закончился. И тут же автобус начало трясти, причем довольно сильно, ухабы оказались глубокие, подбрасывало изрядно, Александра схватилась за мою руку.

– Колдобины! – проявила Александра неплохое знание русского.

– Всего девять километров, – успокоил я. – Полчаса езды по ухабам.

– Зачем так сделано? – задала Александра типично нерусский вопрос. – Зачем ухабы?

– Как зачем? У нас же военные базы в районе. Ядерные ракеты, опять же питомник боевых гадюк, у Лауры Петровны дача. Нельзя допустить, чтобы враг мог легко добраться до секретных объектов. Это еще Сталин завещал.

– Что? – не поняла Александра.

– Делать плохие дороги. Девять километров всего, можно дыхание задержать. Вот смотри.

Я задержал дыхание. Александра рассмеялась. Неожиданно в трех рядах от нас возник Пятахин.

– Я язык прикусил! – завопил он. – Остановите!

– Там кто-то язык откусил! – с тревогой сказала Александра.

Пятахин пронзительно поглядел на Александру. Наверное, тоже уже прослышал, что племянница бундесканцлера.

– Я прикусил!

Пятахин выставил язык, кончик на самом деле красный.

– Я страдаю!

Александра смутилась.

– Не волнуйся, это Пятахин, – опять успокоил я. – Он… альтернативно одаренный. То есть дурак.

– Дурак?

– Ну да, – я улыбнулся. – То есть он поэт, конечно, но еще и дурак немного. Рюбецаль. А стихи хорошо сочиняет. Лермонтов в молодости просто.

– Лермонтов?

– Это как Пушкин, его тоже убили.

– Может, его к врачу? – Александра кивнула на Пятахина, который так и стоял с высунутым языком, раскачиваясь на ухабах, но рта не затворяя.

– Его к ветеринару хорошо бы, – сказал я. – А к врачу его уже возили неоднократно, ничего не помогло, такой уж уродился.

Александра поглядела на Пятахина уже с опаской.

– Да ты не переживай, ему язык совсем не нужен, – сказал я. – То есть если он станет чуть короче, то для Пятахина это только благо, некоторым людям язык только во вред.

Пятахин застонал.

– Ничего, – сказал я. – Грязью замажет, и все.

Александра округлила глаза.

– Это традиция, – пояснил я. – Иван Сусанин-стайл. Ты знаешь, кто такой Иван Сусанин?

– Нет…

– О, значит, ты ничего не знаешь о загадочной русской душе. Вот про Гагарина, наверное, слышала?