Эфирное время - Полина Дашкова

Тихон Тихонович рассуждал о дураке Керенском, об очереднойсмене кабинетов в правительстве, коего нет, одна только видимость.

– Но самый зловредный из всех болтунов, самый хитрый ибессовестный – Ленин. За ним стоят немецкие деньги, он врет наглее прочих, иглавное, умеючи врет, знает, черт картавый, чем соблазнить пролетарскуюсволочь. Им бы, бездельникам, только разбойничать, пить и жрать на дармовщинку.Фабрики рабочим, землю крестьянам, грабь, убивай. Ты пролетарий, тебе, крометвоих цепей, нечего терять. Выходи с кистенем на большую дорогу. Я разрешаю.Конечно, они, голодранцы, пойдут за ем, кто их на разбой благословит. Но толькочто будет, когда все награбленное пропьют, сожрут, испохабят Россию?

– Будет не Россия, а каторга, – подал голос КонстантинВасильевич, – одна сплошная каторга, с Ванькой Каином во главе.

– Что же вы, Софья Константиновна, не кушаете совсем? – тихоспросила Ирина. – Я вам положила, что повкусней, с пеночкой. Хотя бы попробуйтеваренье. Не обижайте меня, голубушка. Где еще такого покушаете?

– Спасибо, я попробовала, очень вкусно.

– Так вазочка-то у вас, я гляжу, все полная.

– Сонюшка в детстве была сластеной, – сказал доктор,вставляя папиросу в мундштук, – а теперь совсем разлюбила.

– Костя, дай мне папиросу, – хрипло попросил граф.

Вспыхнула спичка, осветилось его лицо, доктор заметил, чтоМихаил Иванович страшно бледен. Глаза его как будто ввалились, губы посинели.

– Тебе нехорошо? – спросил он шепотом.

– Нет… все в порядке…

– Может, жар у тебя? – Доктор приложил ладонь к его лбу. Лоббыл ледяной и влажный. – Миша, тебе надо лечь. С тобой не то что-то. Пойдем.

– Может, варенья переел? – предположил купец.

Ирина сидела молча, откинувшись на спинку кресла. Лицо еетонуло во мраке.

Полные, крупные, потемневшие от кавказского солнца рукивцепились в подлокотники так крепко, что побелели костяшки пальцев. Из темнотыона глядела на Соню.

– Да, я пойду, прилягу, – произнес Михайл Иванович каким-тосовсем чужим, И хриплым голосом, – что-то жжет внутри.

Он поднялся, вышел из беседки, сделал несколько шагов и упалв мокрую черную траву. Доктор и Соня кинулись к нему. Ирина осталась сидеть,словно окаменев. Тихон Тихонович растерянно взглянул на дочь, взял керосинку состола, перегнувшись через перила, посветил во мрак, туда, где пытались поднятьна ноги графа,

– Ну что там? Как? Эй, Федор! Ты где, разбойник ? Иди сюда,помоги. Барину плохо, не слышишь, что ли?

Но дворник не слышал, он уже успел напиться в честь приездабарыни и спал у себя в каморке за сараем.

Соня и доктор кое-как подняли Михаила Ивановича, он еще могдвигаться, его довели до дома, уложили на веранде на кушетку.

– Беги домой, буди Семена, возьми мой чемоданчик, он вкабинете у печки. Быстрей. Сонечка, быстрей… Эй, кто-нибудь, воды мне побольше,целое ведро… Ну что вы там, вымерли все? Марганцовокислый калий есть у вас? Гдегорничная?! Соня, стой! Ты ела варенье?

– Нет.

– Точно не ела? Ни ложки?

Она помотала головой и кинулась во мрак, через рощу, вБатурине.

На веранду тяжело поднялась Ирина, за ней Тихон Тихонович.Купец как будто сгорбился и постарел за эти несколько минут. Он глядел то наумирающего, хрипло, часто дышащего графа, то на дочь.

– Их сиятельство вареньем объелись, – спокойно произнеслаИрина, – я забыла сказать, его много нельзя. В недозрелой ореховой кожуревредные вещества.

– Михаил Иванович отравлен мышьяком, – сказал доктор, – надовызвать священника и полицейского урядника.