Тайна трех государей - Дмитрий Миропольский

Он провёл рукой по волосам и продолжил:

– Путь воина обретается в смерти. Варакса этот путь прошёл до конца и погиб как воин. А мы пока ещё в пути. Значит, надо жить. Надо дело доделать, которое не закончил Варакса… чтобы не краснеть потом и глаза не прятать, когда с ним снова встретимся… Прощай, друг. Земля тебе пухом.

Одинцов бросил в яму несколько комьев, коротко обнял Сергеича и вернулся к конвоирам. Потом говорили другие. Дождавшись конца речей, кладбищенские молодцы резво засыпали яму землёй и охлопали лопатами небольшой холм, напомнивший Одинцову по-военному аккуратные сугробы в ладожском имении Вараксы. Сверху могильщики положили венки и отошли в сторону: дальше уже каждый сам клал букет или рассыпал цветы по холмику, на прощание касался его ладонью и уступал место следующему.

Всё это время Одинцов неподвижно стоял, стиснутый конвоирами с обеих сторон. Он читал надписи на траурных лентах, примечал у соседних могил академиков, изображавших посетителей кладбища; видел, как Сергеич что-то втолковывает нескольким сотрудникам сети «47» в фирменных куртках…

…а его самого было хорошо видно в бинокль из-за толстого дерева поодаль от могилы Вараксы: там расположились Владимир с напарником. Они караулили Салтаханова у здания Академии и последовали за кортежем, почти не сомневаясь, что в микроавтобусе везут Одинцова. Возле кладбища их догадка подтвердилась, а деревья обеспечили неплохое прикрытие.

– Что будем делать? – спросил напарник.

– Ничего, – ответил Владимир и вернул ему бинокль. – Посмотрим, что дальше.

Пока хоронили Вараксу, профессор сидел в микроавтобусе, а Мунин с Евой вышли наружу. Идти было некуда – не по кладбищу же гулять в самом деле! – так что оставалось прохаживаться взад-вперёд по парковке и жмуриться от яркого солнца.

– А вы туда не хотите? – Ева имела в виду прощание с Вараксой.

– На погост? – с нервным смешком переспросил историк.

Ева поинтересовалась, что такое погост, и Мунин пустился в объяснения. В языческую пору так называлось место, куда съезжались гости – окрестные селяне, торговцы и сборщики податей. А когда уже в христианские времена на каждом погосте поставили церковь и устроили кладбище, слово постепенно приобрело нынешний невесёлый смысл.

– С Вараксой там самые близкие прощаются, а мне на погост пока рановато, – заключил Мунин.

Он не мог признаться, что не любит и побаивается кладбищ, как и профессор. К тому же одно дело, когда оказываешься у могилы как учёный, на раскопках каких-нибудь, и совсем другое – когда при тебе закапывают в землю человека, с которым ты всего несколько дней назад пил по утрам кофе и собирался на рыбалку за корюшкой.

Кроме того, Мунин видел, какими глазами смотрят на Еву академики и Салтаханов. Неказистый историк первый раз в жизни почувствовал, что ему завидуют другие мужчины. Ещё бы! Им приходилось топтаться в стороне, а он запросто болтал с ослепительной красоткой, на которую таращились даже торговки цветами из-за лотков, выстроившихся у края парковки.

Ради такого случая Мунин был готов хоть до ночи заливаться соловьём перед Евой, но спустя некоторое время она вдруг сказала:

– Надо, чтобы мы заехали в консулат. Я скажу ему, – и решительным шагом направилась к Салтаханову, стоявшему в стороне со старшим академиком.

– Послушайте, – начала Ева, – вы можете?..

– Выходят! Всем приготовиться! – громко скомандовал старший, услышав сообщение по рации.

– Пожалуйста, вернитесь в автобус, – попросил американку Салтаханов. – Поговорим чуть позже.